Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

Лютый шел впереди, рассекая толпу, Розга прикрывал спину. И довольно эффектно — пару раз сзади слышались крепкие плюхи и шипение:

— Жох какой сыскался! Тебе не тучу держать, а волов пасти! А ну, кыш отсюда, а то вспотеешь!

Профессиональные воры сразу распознавали своего, а всякие костогрызы предпочитали побыстрее свалить и поискать более денежных лохов.

Выбрались на Большую Базарную и пошли, разглядывая витрины пекарен и кондитерских, у которых толпилось неожиданно много молодежи — во вновь открытом университете вовсю, невзирая на летнее время, шли занятия.

Наш связной дождался нас у городского кладбища и повел на встречу, по пути отвечая на наши вопросы.

— Студенты? На одном только юридическом факультете лекции слушает пятьсот или шестьсот человек, а всего почти три тысячи.

— Оклад преподавателя? Полтысячи в месяц, хватает с лихвой.

— Все спокойно, возмущаются только жестокостью австрийцев в селах.

— Что немцы на этот счет пишут? Хм… Не знаю, ни разу немецких газет в городе не видел, только наши.

Конспирировали в квартире университетского профессора, предоставившего нам с Винниченко столовую, а четырем сопровождающим лицам — кухню.

Перед расставанием я успел шепнуть Лютому:

— Смотри за Розгой, чтобы он чего не стырил, а то позору не оберемся.

— Не турбуйся, батько, догляну.

В столовую подали чаю, за которым началось осторожное прощупывание. Винниченко, лобастый, с зачесанными назад густыми волосами, при аккуратной бородке и шикарных усах, в строгом костюме, галстуке и крахмальном воротничке, потихоньку выяснял мои взгляды.

— Владимир Кириллович…

— Давайте на «ты», — по-русски он говорил чисто, разве что чуть больше оканья, чуть звончее согласные и еле заметное «гэ» в некоторых словах, — у нас ведь не такая большая разница в возрасте. И тюремный опыт тоже имеется.

Ну да, арестов и отсидок у него хватало, только Махно получил бессрочную каторгу, а Винниченко от такого счастья сумел вывернутся и уехал во Францию.

— Договорились. Владимир, чтобы не ходить вокруг да около: когда в прошлом году ты встречался с Федором Сергеевым, я обеспечивал его охрану.

— Большевик? — дернул бровью Винниченко. — Странно, мне говорили иное…

— Правильно говорили, я анархист, но весьма умеренный.

— И в чем это выражается?

— Например, я считаю, что если завтра мы полностью отменим государство со всеми его атрибутами, то послезавтра получим хаос и бардак. Анархия требует высокой культуры и навыков самоорганизации, а они на пустом месте не вырастут, людей нужно воспитывать.

— То есть вы признаете наличие переходного периода, так? — он отколол щипчиками и закинул в стакан еще кусочек сахара.

— Ну да.

— Так какой же вы анархист! Вы же наш! Мы тоже считаем, что человека к социализму надо готовить!

— Э, нет, Владимир. Разница между нами в том, что вы собираетесь делать это сверху, в приказном порядке, а мы — снизу, в добровольном, путем свободной федерации и создания ассоциаций всех видов.

О разнице подходов марксистов и анархистов мы могли бы говорить еще долго, но вовремя спохватились и перешли к насущному.

— На днях из Национально-державного союза, — он отставил стакан, сигнализируя о начале серьезного разговора, — вышла Хлеборобская партия.

Ого, это же была главная про-гетманская сила в союзе!

— А также приняты, — продолжил Винниченко, — эсдеки, эсеры, Союз земств и другие. Из-за резкого полевения мы переименовали его в Украинский национальный союз…

Я вздохнул.

— Владимир, вот к чему вам этот упор на национальное? Назвались бы просто, Демократическим союзом, — тут мне пришлось стиснуть челюсти, чтобы не заржать и полминуты сидеть молча, вспоминая незабвенную Бабу Леру Новодворскую и ее шизоидный Демсоюз.

— Мы социалисты, Нестор! И мы должны признать факт национального угнетения со стороны Российской империи и потому относиться к воле украинского народа с уважением!

Он приводил еще аргументы, но я махнул рукой:

— Чудное говоришь, Владимир. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот — вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским! Да, был дурацкий запрет на изучение украинского, так его уже нету!

С кухни донесся здоровый мужской гогот, женский негодующий говорок, шлепки тряпкой или полотенцем и дурашливые причитания Розги. Не иначе, он поткатил к кухарке или горничной в своем непередаваемом стиле и теперь за это огребал.

Оставалось надеяться, что он ничего не спер.

— Вот насчет языка считаю, — нахмурил густые брови Винниченко, — что нам необходимо, как большевики создали диктатуру рабочих и крестьян в России, создать диктатуру украинского языка!

— Мовную ЧеКа создавать будете? — невинно поинтересовался я и уткнулся в стакан с душистым чаем.

Винниченко поперхнулся, а я продолжил:

— А что, богатая идея! Мовные патрули, коли кто паляныцю выговорить не может — хватать и тащить в холодную.

— Не преувеличивай!

— Нисколько. Всякая диктатура скатывается к злоупотреблениям, а то и к большой крови. Вспомни якобинцев, не говоря уж о всех подряд диктаторов в Латинской Америке.

— У нас в Национальном союзе таких нет! У нас люди исключительно демократических убеждений.

— Да-да. Петлюра, — помянул я еще одного члена УСДРП.

— А что Петлюра? — слегка возмутился Винниченко.

— А то, что в солдатики любит играться.

— Ну кто-то должен заниматься работой в войсках! У него это отлично получается, военные его уважают.

— Согласен, только у него эта работа производит очередной поворот в мозгах, — намекнул я на московский, «русофильский» период Петлюры. — Он все больше проникается военным способом мышления.

Винниченко непонимающе склонил голову к плечу и нахмурился с вопросом в глазах.

— Видишь ли, Владимир, военные привыкли шашкой махать и думают, что любую проблему можно преодолеть силой.

— Хм… Ты хочешь сказать, что военный элемент, неизбежно проявит себя как автократизм?

— Именно так. А учитывая, что основной состав ваших сил будет представлять мелкая буржуазия, то идеологией неизбежно станет национализм. А потом Петлюра, опираясь на штыки, выпнет всех, кто с ним несогласен или не готов плясать под его дудку.

Разговор прекратили далеко заполночь, спать остались в профессорской квартире. Хозяин не то чтобы воспринял это с радостью, но ничего не сказал. Утром мы закончили детали соглашения: Приазовская республика в грядущем столкновении с гетманатом выступает как