Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

Картинка приобрела более четкие очертания: самостийники запугали верхушку общины, те надавили на стариков, старики приказали молодежи подсуетиться…

— И что, никто не возразил?

— А как возразишь, если надо родителя слушаться?

Вот ведь… Представления XXI века сыграли со мной дурную шутку: привык, что евреи практически неотличимы от других членов общества, вполне светские ребята, да еще обычно с неплохим образованием. Ну, хорошо знали, с какой стороны у бутерброда масло — да где таких нет? А тут евреи по сути — сплоченная религиозная каста со средневековыми порядками, замкнутая, строго выполняющая древние установления. Плюс почти беспрекословное подчинение раввинам, цадикам или кому там еще. Ну, как современные мне хасиды и прочие «ультраортодоксы», которых сами евреи не шибко любят. А тут фактически все еврейское население — «хасиды». И в революцию приходили те евреи, кто полностью оторвался от привычного образа жизни, что и породило феномен оголтелого комиссарского племени. Ну в самом деле, это же как янычары — одних забирали от родителей силой, другие вырвались сами, у обеих групп разорваны все связи с прошлым, то есть никаких тормозов не осталось.

На крыльце загомонили, послышался скрип, треск, в дверь ввалился увешанный отобранным у нас оружием Виногродский в сопровождении Соловья и Щаденко. Последний бросил на пол сорванные со входа флаги — красный с лозунгом «Вся власть Советам на местах» и черный с надписью «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!»

Не успел я в который раз подивиться парадоксу общественного сознания, которое одновременно выступало за власть Советов и против всякой власти, как красный от важности Соловей встал на полотнища грязными сапогами и позлорадствовал:

— Ось вам!

За ними в Совет набилось еще десяток человек, все из нашего «проблемного» списка. Я вопросительно посмотрел на Голика с Задовым, ребята только слегка пожали плечами. Ну да, сам же про человеческий фактор вспоминал. Ветер переменился — зашевелились.

Интересно, а где остальные роты? Почему они не реагируют?

— Усих радяньскых заарештувалы и усих командырив, — словно отвечая на мои мысли, заговорил Щаденко. — Анархистив переловылы майже всих.

— Тыхо мынулося?

— Пъятеро видстрилювалыся, та их повъязалы. Тилькы Вертельнык та Билочуб втиклы.

Ну хоть эти сумели удрать! Но представляю, как сейчас ликуют все наши враги, притихшие в последнее время.

Заговорщики рылись в оставшихся после эвакуации бумагах Совета и радостно обсуждали, как выдадут нас отрядам Центральной Рады и что те с нами сделают.

Однако бог не фраер, а скорее всего, анархист — на улице заржали лошади, раздались крики, пара крепких плюх, ругательства на идиш, а потом на крыльце зазвенели шпоры и в Совете появился рассвирепевший Дундич в сопровождении своих кавалеристов. Пользуясь некоторым замешательством, он без лишних слов сунул в рыло первому попавшемуся, за ним в дело вступили конники, а чуть погодя — мы.

Отбуцкали заговорщиков от души, вымещая все страхи и нервы, я не отказал себе в удовольствии расквасить сопатку Щаденке. Дальше у всех отобрали оружие, быстро отделили евреев и отправили по домам, а самостийников сдали Голику и Задову.

— Тащи мыло и веревку, — состроил злобную рожу Голик, после чего информация потекла широким потоком.

Была бы у нас еще неделька — вычистили бы к чертям собачьим всю шовинистическую шушеру, да только немцы уже в Екатеринославе и Александровске, не сегодня-завтра сюда припрутся.

За полчаса выпустили всех арестованных, водворили на их место помятого Виногродского с компанией и отправили бойцов разоружать еврейскую роту. Возбужденный победой Дундич рассказывал, как ждал меня на смотр, как заметил нездоровую движуху в селе, как прибежал к нему Вертельник, как они вихрем помчались на выручку…

— Твои все здесь? — остановил я его излияния.

— Да, осим тех кои конвой.

— Давай прямо сейчас смотр проведем.

— Тако е мрачно!

Секунд пять я соображал, что тут мрачного, а потом рассмеялся:

— Не мрачно, а темно! Ничего, справимся, пошли.

Сумерки еще не совсем погасли, так что тревожился Дундич зря, полторы сотни всадников по команде «Садись!» ловко запрыгнули в седла, но тут удивляться особо нечему — крестьянские парни, к лошади привычны с детства. Все, как один, сидели спокойно и непринужденно — новичок верхом как корова на заборе, озабоченная удержанием равновесия, сразу видно.

— Хорошо сидят! — не удержался и похвалил парней.

— Шлюсс добро, — согласился Дундич.

Он уже втолковал мне, когда начинал подготовку эскадрона, что шлюссом называется глубина и крепость посадки, этим же термином, к моему удивлению, пользовались и в русской кавалерии.

— А конья барва не едина, — пожаловался Олеко, вогнав меня в ступор смешением сербского, украинского и русского, но тут же заметил мое состояние и добавил: — Колир не един.

Нашел о чем беспокоится — масть не подобрана! Это в мирное время в «парадных» эскадронах можно увлекаться такими штучками, а нам не до жиру. Сейчас еще ничего, лошади сытые, ухоженные, то ли еще будет, когда все стороны Гражданской начнут выгребать конский состав по мобилизациям!

Справа материализовался Лютый, всем видом изображая неодобрение. Отчасти он прав: не надо было ломиться с Голиком и Задовым без него. Сидор парень отчаянный, с ним нас вряд ли бы повязали. Зато могли бы пристрелить на месте.

Я несколько раз вдохнул-выдохнул, прогоняя тревоги прошедшего дня и постарался сосредоточится на том, что мне показывал и рассказывал Дундич.

С самого начала он выедал мне мозг, что упряжь неправильная, казачья, с одним поводом. Дескать, по-настоящему управлять лошадью можно только с двойным поводом — на трензеля и мундштук, а с одним это глупости. Но мало-помалу освоился, глядя на прибившихся к нам казаков, которые на отлично управлялись и с одним поводом.

— Шашки… — прокричал Олеко, и весь строй взялся за эфесы, вытянув клинки сантиметров на десять, — … вон!

Сверкнули и устроились на плечах лезвия.

— Товарищ председатель Совета, — тщательно выговаривая слова, откозырял мне Дундич, — коньички эскадрон на посмотр готов!

Хлопцы радостно скалились — еще бы, только что подавили заговор! Разве что казаки снисходительно глядели на наши игры.

Обмундирование и экипировка у всех не сказать, чтобы совсем одинаковая, но близкая. Во всяком случае, выглядит все как строевая часть, а не конная банда — фуражки и папахи, ремни, шашки, карабины за спинами… Сапоги, опять же, у всех добротные.

Я кивнул Дундичу, он тут же рявкнул:

— В нож… ны!

Ловко, на три счета, шашки с хищным шелестом влетели обратно.

— Добри хлопци, усих порубають,