Море-2 - Клара Фехер

много дней не мог прийти в себя - из-под самого носа растаскивают завод. Но ведь завод принадлежит семье Ремеров. И до сего времени, в течение десятков лет приходили, уходили вагоны, увозили в города со странными названиями машины. И рабочие радовались и гордились тем, что их изделия идут далеко, за моря и океаны. Прежде дирекция давала распоряжения, что грузить, куда отправлять, и сейчас так делается. Но сейчас положение иное, совершенно иное. Яни с трудом сумел бы объяснить свои чувства. Он знал права администрации, но в глубине души восставал против них. Не потому, что стал заниматься политикой, стал человеком, который восстает против любой общественной несправедливости. Он восставал против того, чтоб они проливали пот в жаре литейного, предельно напрягали мускулы в кузнечном цеху, гнули спины в сборочном, а Ремеры, Татары объедались мясом, ездили в автомобилях. Он всегда любил завод, пышущую огнем сталь, воздух, пропитанный копотью и запахом труда, этот шум в цехах, любил необъятные просторы земли. Он поражался раньше, когда сравнивал себя, маленькую пылинку, с заводом-великаном, а теперь это чувство стало иным. Теперь он смотрел на завод, как матери с любовью и радостным удивлением смотрят на своих выросших сильных великанов сыновей. Так же смотрел Яни на машины. Что из того, что пылающая печь слепит так, что на нее и смотреть невозможно незащищенными глазами? Яни теперь знал, что он сильнее, что он, рабочий, родил этот завод. И в этой новой его любви была тревога, ревность. Поэтому в нем неуемно клокотала злоба.

Через несколько недель Габриш Бодза пришел в литейный к Яни Хомоку.

- Послушай, Яни, ты и сегодня поедешь к нему?

- Поеду, конечно. Я каждый вечер бываю у него.

- Вот письмо. Передай ему.

- Хорошо.

- Ну, действуй. Постучись ко мне, когда возвратишься. - Это будет поздно ночью.

- Ничего.

Яни Хомок обычно шел в раздевалку последним, но сегодня он почти бегом пересек заводской двор. Перед проходной стоял заводской мотоцикл, допотопная, кашляющая скотинка. «Ну-ка еще разок выдержи», - подбадривал его Яни. Осмотрев машину, он покачал головой, завел мотор, сел и помахал рукой открывающему ворота вахтеру.

- Куда, Яни?

- В Барачку, - обернувшись, во весь голос крикнул Яни. - К Чути!

Лорант Чути уже неделю лежал в постели.

Собственно говоря, он болел всю зиму. То опухали гланды, то болела поясница, мучил ревматизм, беспокоила подагра, но он не обращал внимания, лазил по железным конструкциям, по лесам на головокружительной высоте над быками, бегал, нервничал, спорил, но когда был готов огромный шоссейный мост - его пятый мост, когда он подготовил новые работы, которые нужно было начать с весны, просмотрел чертежи, проверил расчеты - словом, когда он мог несколько недель ничего не делать, - болезнь вдруг сломила его.

Два дня он пролежал в жару, в полном одиночестве. Некому было сходить за врачом, и к тому же испортился телефон. Некому было вскипятить ему чашку чая, постелить свежие простыни вместо измятых и влажных от пота. На третий день пришла тетушка Шимович, которая два раза в неделю приходила к нему убирать. Громко охая и причитая, она собрала горы грязной посуды, все убрала, протерла, поменяла постельное белье, сбегала за доктором, вскипятила чай и объявила, что теперь будет приходить ухаживать за господином инженером каждое утро. Чути возражал, ругался, говорил, что ему ничего не нужно, что он уже поправляется, что сам сходит к врачу. Есть он не хочет, пить он не хочет, пусть его оставят в покое. Тетушка Шимович не обратила на это внимания. Она сбегала в лавку, купила яблок, сварила компот и ухаживала за Чути, как за родным сыном. И соседи, с которыми он лишь обменивался короткими: «Здравствуйте», «Как живете?», «Спасибо», «Так себе», - вдруг стали навещать его. Пришел молодой человек в форме железнодорожника, представился уполномоченным по улице. Он услышал, что господин инженер болен и лежит один, если это не обидит господина инженера, его жена будет забегать к нему, может быть, что-нибудь понадобится. Сейчас она передает бутылку кофе. Весь день к Чути заходили соседки, то одна, то другая: «Я как раз иду на рынок, не купить ли цыпленка?» «Может быть, из аптеки что принести?»

А по вечерам приезжал на мотоцикле Яни Хомок. Не известно, откуда он узнал, что Чути болен. В дождь, в снег Яни после работы садился на мотоцикл и проделывал сорокакилометровый путь.

Чути от смущения готов был заплакать.

Всю жизнь его связи с другими людьми были такими естественными и добропорядочными. Чути гордился тем, что он никогда и никому не был в тягость, никогда ни от кого не зависел. Ему было восемь лет, когда он впервые в жизни заработал деньги. Правда, не совсем благородным путем - он подсказал на уроке арифметики своему соученику - третьекласснику по фамилии Ребергер, и за это Пети Ребергер отдал ему несколько крейцеров, которые получил дома на завтрак.

И если в дальнейшем он и не занимался этим ремеслом - то у него откуда-то всегда были лично заработанные деньги. Он брал учеников, делал для своих соучеников чертежи и латинские переводы и, даже будучи в пятом классе гимназии, по предложению своего классного наставника переводил немецкие коммерческие письма для одной зубоврачебной лаборатории. Он гордился тем, что его обучение ничего не стоит, что он, школьник, имел возможность помогать деньгами своему отцу, мелкому чиновнику, и матери, рано оставшейся вдовой. Чути родился от позднего брака и потому видел свою мать всегда больной. Это, с одной стороны, наполняло его нежностью, с другой - утверждало его в решении, что сам он никогда не будет больным, никогда не будет беспомощным, никогда не будет обременять других. Он привык еще с детских лет дома рассказывать только то, что может подбодрить больную мать. О своих обидах, горестях, унижениях он никогда не рассказывал. Ни дома, ни в другом месте. Чути никогда не просил взаймы, но сам давал с удовольствием. Для него было в порядке вещей платить за пиво, кофе или билеты в кино за того, кто был с ним. На Чути мог всегда рассчитывать и друг, и знакомый, и родственник, и коллега по работе.

И, несмотря на это, он жил очень одиноко. Друзей, перед кем можно открывать сердце, за кого можно пойти в огонь и воду, - таких друзей у него никогда не было. Были только знакомые, которые приходили сыграть в шахматы, выпить чашку чая, послушать музыку. И женщины