Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— А что думает об этом твой отец — плебей, это верно, и даже бедный, но всё равно римский гражданин из клана Элиев? Он гордится тем, что один из его сыновей — бесправный раб, которого могут презирать, пытать и даже распять на кресте?
— Он не знал об этом. По крайней мере, до сих пор… — признался Николай, впервые опустив глаза.
— Если будешь откровенным со мной, никогда не узнает, — пообещал Аврелий.
— Подумать только, ведь у меня уже давно есть средства, чтобы выкупить себя, но я всякий раз откладывал этот момент…
— Чтобы продолжать и дальше обманывать твоего хозяина и его клиентов, — заключил патриций. — Жадность и поспешность погубили тебя. Пришлось отложить мщение.
— Я поймал мяч на лету: когда умерла Лучилла, я подумал, что это отличный случай помучить ритора. И не удержался.
— Ты хочешь сказать, что это не ты убил девушку? — с недоверием спросил Аврелий.
— Конечно, нет! — возразил Николай. — И могу доказать это. Корвиний прекрасно знает, что я ни на минуту не оставался один в то утро, но сомневаюсь, что заступится за меня теперь, узнав, что я обворовывал его столько лет… Впрочем, я только теряю время, говоря тебе об этом. Вижу ведь, что не веришь мне.
— Послушай, мешок мускулов, уж позволь мне самому решать, верю или нет! — вскипел Аврелий, теряя терпение. — Выходит, ты написал это письмо только после того, как был обнаружен труп?
— Да, чтобы попугать немного эту скотину Арриания. Видя, что это удалось, я вскоре воспользовался и кончиной Испуллы, чтобы ещё больше нагнать страху.
— Однако в тот день, когда сопровождал Камиллу и Корвиния, ты подсыпал яд в кувшин…
На лице раба появилось выражение искреннего удивления. Патриций поразился:
— Ты же не станешь отрицать, что убил ритора?
Ошарашенный меняла покачал головой.
— Это нелепо! Я не поверю, что ты собирался смыть позор с имени умершего брата всего лишь при помощи пары писем.
— Умершего? — на какое-то мгновение злое лицо Николая расплылось в улыбке. — Элий жив-здоров и прекрасно себя чувствует. Я написал эти послания, желая припугнуть старика!
Патриций в отчаянии схватился за голову: значит, нет больше никакого юноши, неподкупного ученика, который отвергает грязные предложения сильного учителя и кончает с собой, защищая свою невиновность.
— Мой брат — крестьянин и работает на семейной ферме в Нумане. В прошлом году женился, и у него уже родился сын, — объяснил Николай. — Конечно, если бы он выиграл это дело, его жизнь была бы куда лучше, но он и так неплохо живёт.
«Ну, это, во всяком случае, будет нетрудно проверить, — рассудил про себя огорчённый Аврелий. — Неужели Николай действительно не имеет никакого отношения к убийствам?»
— Минутку! — вдруг воскликнул он. — Дело не могло обстоять так, как ты рассказываешь, потому что третье письмо было найдено до убийства, а не после, а значит, тот, кто его написал, волей-неволей должен быть убийцей Арриания!
— Какое третье письмо? Я посылал только два.
Сенатор взял со стола папирусы и поднёс клипу Николая.
— Их три. И все, как видишь, написаны почерком твоего брата!
— Ты хотел услышать от меня правду, Публий Аврелий, и я сказал её тебе. Я немного смошенничал с ауресами и попугал ритора, вот и всё.
— У тебя есть какие-нибудь доказательства в подтверждение этого? — спросил Аврелий, с новым вниманием рассматривая папирусы. И в самом деле, третий папирус несколько отличался: на его оборотной стороне не было никаких следов, словно его не копировали с восковой дощечки…
— Я же сказал тебе: Корвиний всё время был со мной в то утро, когда умерла «Лучилла. А письмо я отнёс только вечером.
— Но что касается отравленного вина Арриания, то это другая история. Никто не может оправдать тебя.
— А вот и нет.
— Кто? В доме находились только банкир и его жена, слуг удалили как раз для того, чтобы Корвиний мог поговорить с Аррианием без свидетелей… — горячо возразил Аврелий и тут же осёкся, поскольку ситуация складывалась не очень хорошая: Камилла, такая осторожная, всегда выходившая только со служанками, верная жена с незапятнанной репутацией…
— Ты и хозяйка? — прошептал патриций, опуская глаза и с волнением думая про себя: «Ну, скажи нет, несчастный раб, отрицай всё!»
Но Николай молчал, и когда Аврелий решился взглянуть на него, то увидел, что тот опустил голову.
— Проклятый раб! — прорычал взбешённый сенатор. — И я ещё должен защищать тебя? Вон отсюда! Катись в преисподнюю!
— Подожди, сенатор! — взмолился Николай. — Не гони меня, я могу сообщить тебе кое-что интересное!
Аврелий попытался унять гнев, повторяя наставление Эпикура о том, что мудрый человек никогда не должен становиться жертвой ни гнева, ни страсти. Несколько раз сглотнув, он вынужден был признать, что до мудрого спокойствия греческого философа ему ещё очень далеко. И тогда он глубоко вздохнул и снова заговорил с Николаем, уже почти спокойно.
— Посмотрим, что можешь предложить мне, — холодно произнёс он.
— Если бы тебе удалось избавить меня от этих обвинений… Я ведь секретарь твоего главного конкурента, и ты, наверное, понимаешь, что я хочу сказать…
— Ну, молодец! Значит, готов продать и своего хозяина, как продал самого себя!
— У меня есть доказательства, что Корвиний очень сильно завышает ставку и выдаёт деньги под астрономические проценты: имена, даты, суммы, — тихо и подавленно произнёс Николай.
— Очевидно, ты собирал эти сведения, чтобы шантажировать его, не так ли? Где они сейчас?
— В моей голове. Именно благодаря моей исключительной памяти я стал секретарём банкира: он не любит делать записи о некоторых сделках и оставлять следы о них на бумаге.
— И что ты хочешь в обмен? — стал торговаться Аврелий, заглушая гнев. Камилла не Камилла, а Корвиний, наконец, будет у него в руках!
— Чтобы ты получил у хозяев подтверждение моего алиби и чтобы закрыл глаза на те фокусы с монетами, которые делал Кирилл, тем более что теперь, если не ошибаюсь, александриец твой раб…
— Согласен, начинай, — вздохнул патриций, макая перо в чернила.
— Может, развяжешь меня сначала? Вот уже два часа стою связанный,
