У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— А ты уверен, что она согласилась бы сейчас на твоё предложение? — усомнился патриций.
— А почему бы и нет? Выбрав кого-то другого, она окажется в неловкой ситуации.
Аврелию стало скучно: это был лицемерный противник, человек, который безрассудно играл на страхах, чувствах и слабостях других людей. Человек, который, бросив девушку, спешит жениться на ней, как только на горизонте появляется возможность получить крупную выгоду.
— Ты уже соблазнял и Секунду, и Примиллу — с разными, правда, результатами. А в доме Катуллов, конечно, познакомился и с красавицей Корнелией.
— Я трезво оцениваю свои возможности, друг мой. Эта женщина — слишком дорогой товар для моего скромного достатка: у меня нет ни денег, ни власти, да и внешне я вряд ли могу поразить её. Корнелия — сильный зверь, способный напасть на кабана, я же всего лишь скромная куница, которая не участвует в большой охоте и довольствуется разбоем в курятнике, — заявил Порций с таким хитрым смирением, что Аврелий не сумел сдержать улыбку.
XXII
Сенат кипел и бурлил. Но не из-за фальшивых монет, не из-за цен на дрова и даже не из-за неутешительных новостей, приходящих из Британии, где вспыхнуло восстание.
У отцов-основателей был совсем другой повод поволноваться.
— Богохульство! — кричал один из обладателей тоги, указывая на виновного. — Я требую удалить из сената Публия Аврелия Стация, осквернителя гробниц!
Патриций даже не обернулся в сторону кричавшего: конечно же, это кто-то из семьи Корнелиев или Эмилиев или кто-нибудь из их друзей.
«Когда флейта без конца повторяет одну и ту же ноту, даже те, кто ранее фальшивил, легко присоединяются к общему хору!» — с горечью подумал он, заметив, что нападает на него не только старая знать, но и новые сенаторы, которые лишь недавно оказалась в курии.
— Этот Стаций даже не смог изъять непристойные светильники! Конечно, у него самого дома их целая коллекция… Вы же знаете, как опустились аристократы. Но теперь хватит, нам нужны здесь новые люди, которые сами всего добились!
«За чужой счёт!» — с досадой подумал Аврелий, который всегда поддерживал идею привлечь в курию магнатов из провинций, но теперь в растерянности задавался вопросом, а будет ли толк от этой перемены, если власть способна так быстро коррумпировать любого. В чём резон менять знатных консулов или представителей городского плебса на выскочек — богатых, но лишённых культуры, традиций и понимания государства, для кого Рим стал синонимом не столько цивилизации, сколько взяток и высоких доходов.
— Обвиняю сенатора Стация в том, что он осквернил могилу Метеллы Секунды Изаврик в гнусной и отвратительной форме! — заявил наконец один из друзей Катулла, глядя на патриция словно лев, желающий поскорее выпустить кишки газели, за которой давно охотился.
Очевидно, Аппий, получив монету, решил начать открытую войну, уверенный в широкой поддержке. Обвинить обвинителя — самый простой и грубый приём, чтобы заставить умолкнуть правду.
И действительно:
— Благородные отцы-основатели, я обвиняю…
— Досточтимые коллеги, это просто позор дня нашего собрания — обсуждать подобное кощунство…
— Я присоединяюсь, отцы-основатели!
— Это недопустимое оскорбление!
— Глубоко почитая мою священную обязанность, которой некоторые из нас, бесспорно, недостойны, я обвиняю…
Аврелий почувствовал, как его охватила нестерпимая скука. Правильно поступил Порций Коммиан, когда осознанно отказался от перспектив занять сенаторское кресло.
— Обвиняю… Обвиняю… Обвиняю…
— Хватит! — решительно произнёс Аврелий и, поднявшись во весь рост, прервал эту жалкую литанию.
Отцы-основатели поразились: редкие выступления; Публия Аврелия в курии всегда были ироничными, иногда даже ядовитыми, но, так или иначе, он произносил их с улыбкой, как бы подчёркивая свою отстранённость от мелочных происков коллег. Теперь же благородный Стаций, похоже, говорил более чем серьёзно.
— Это я обвиняю вас, уважаемые коллеги! Обвиняю в том, что вы используете это высокое собрание для достижения своих тайных целей, для того, чтобы протаскивать нормы и законы, идущие на пользу вашим сомнительным сделкам, манипулируете римскими законами; чтобы увеличить свои грязные доходы. Я обвиняю вас в мошенничестве, нанесении ущерба горожанам, которые платят огромную арендную плату за непригодные для жилья, принадлежащие вам квартиры. Вы заставляете их отдавать в казну немалую часть заработков в виде налогов и при этом набиваете свои кошельки, отдавая общественные работы на откуп подрядчикам-мошенникам. Что случилось с Сицилийским акведуком, Эмилий? В Панормуме всё ещё нет воды. А как идёт расширение Малой Фламиниевой дороги, Корнелий? На стройке каждый день считают погибших. Сколько доходов приносят тебе твои бордели, Лентулий? И будь спокоен, принесут ещё больше, как только протащишь закон, который запрещает проституцию на улице. И уж точно, Страбон, твои гладиаторские школы обогатят тебя, когда добьёшься ограничения императорских представлений!
— Аврелий, ты сошёл с ума? — потянул его за тогу коллега, который сначала даже отвернулся, притворившись, будто не имеет к нему никакого отношения.
— Стаций, это уже слишком! Должен попросить тебя покинуть собрание! — прогремел старейшина в полнейшей тишине, настолько были ошеломлены присутствующие.
— Да, я покину собрание. И навсегда! — заявил Аврелий и спокойно направился к выходу. И только оказавшись на ступенях курии, в полной мере понял, что сделал, но вместо сожаления ощутил облегчение и радость освобождения.
На улице несколько ребятишек играли с куском какой-то старой ткани — кто перетянет его на свою сторону.
— Возьмите эту, она целее! — крикнул им Аврелий, снимая тогу с латиклавией. И оставшись в тунике и простом плаще, какой носят все горожане, посвистывая, направился к домусу на Виминальском холме.
— Ты говоришь, я могла бы быть наследницей Катулла? — пролепетала Примилла.
Девушка спокойно сидела в таблинуме и внимательно, с немым изумлением слушала историю своего рождения.
— У меня нет настоящих доказательств, — уточнил Аврелий, — но в любом случае дело будет тянуться долго. Однако в результате ты можешь получить вполне даже достойное приданое. Я уже передал верховной жрице опал, который нашёл на могиле твоей матери. Квинция надеется, что ты в ближайшее время переедешь в Дом Весты, теперь, когда не боишься больше, что тебя заставят стать весталкой.
— Тебя не огорчает, что я уйду, сенатор? — спросила Примилла, помрачнев.
— У хозяина немало других причин для огорчения! — вмешался Кастор, отодвигая штору. — И прекрати называть его сенатором, он скоро покинет курию!
— Это одна из твоих глупых шуток, не так ли, Кастор? — воскликнул Парис, услышавший, проходя мимо, потрясшую его новость. Побледнев как полотно, он обратился к Аврелию. — Господин, ты не можешь этого сделать! Подумай о своём благороднейшем роде, о предках, которые веками занимали самые высокие должности в республике, о твоих выдающихся коллегах!
— Именно для того,
