У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— У тебя возникли неприятности из-за расследования, которое касается меня? — озабоченно спросила Примилла.
— Небольшие трудности, но в любом случае они того стоили, — улыбнулся Аврелий, заставив девушку покраснеть до кончиков ушей. — Вскоре стану частным лицом. «Живи скрытно!» — учит Эпикур. Именно это я и намерен теперь делать. Стану наслаждаться богатством, женщинами, книгами, путешествиями, пока ещё не слишком поздно. Что я там делаю, на этом стуле в курии?
— У тебя есть обязанность по отношению к римскому народу, — произнёс потрясённый до глубины души Парис, единственный во всём Городе, кто верил в высокую сенаторскую миссию.
— Слушай, Парис, не пытайся переубедить его. Надо подождать, пока он немного остынет, — предложил Кастор, уводя управляющего.
— Я тоже ухожу, — заявила Примилла, несколько обиженная.
Тётушка была права, когда говорила о мужчинах: после ночи любви они забывают обо всём, думая только о политике или о соревнованиях колесниц в цирке… Она уйдёт в Дом Весты, он больше не пугает её, ведь теперь у неё появилась надежда на будущее. Понятно, это заслуга сенатора, наверное, ей даже стоит поблагодарить его. Но вообще-то, если разобраться, она уже отблагодарила его в полной мере и не считает, что должна ещё что-то. Только такой хамоватый распутник, как Порций Коммиан, мог воспользоваться женщиной, оказавшейся в трудном положении. Но кстати, по поводу Порция, тут, пожалуй, можно кое-чему и порадоваться…
«Отныне и впредь мне не нужна больше твоя помощь, мой дорогой бывший сенатор. Я получила предложение выйти замуж! От моего опекуна. С некоторым запозданием, но это лучше, чем ничего. И теперь раздумываю, принимать его или нет. Может быть, в моём новом положении я могла бы найти кого-то и получше, хотя бы помоложе и побогаче…» — рассуждала девушка, в глазах которой мираж свадебного покрывала совершил чудо — стёр образ коварного соблазнителя, распутника, порочного подлеца и заменил его предлагающим обручальное кольцо человеком, которого вполне можно рассматривать всерьёз.
Оставшись один, Аврелий ушёл в свой небольшой личный кабинет. И пусть они все катятся в Тартар, ему нет больше никакого дела ни до кого, выругался он.
Теперь он свободен и может заняться всем тем, на что раньше*-никогда не хватало времени, порадовался он, пока не заметил, что делать ему в общем-то и нечего.
Он зажёг лампу и посмотрел на бюст Эпикура, словно спрашивая совета. Но ответа не услышал. А ему необходимо было действовать, направить куда-то свою энергию, успокоить раненую гордость и приглушить кипевшую в душе злость.
Дело Тиберия было ещё не закончено, и никто не собирался заниматься им. Как частное лицо, распоряжающееся своим временем, свободный в своих поступках и без горячего дыхания верховной жрицы на затылке, Аврелий мог бы теперь увязать это дело с фальшивомонетчиками и предполагаемым самоубийством авгура.
Нужно всего лишь выслушать ещё нескольких свидетелей и прежде всего ту женщину, которая, казалось, всегда опережает его на несколько шагов. Потом повидать Амальфузию, хотя теперь стало ясно, что она не имеет никакого отношения к брошенной девочке. А может быть, Барбула, тот самый нищий, что-то заметил и не понял, насколько это важно, если, конечно, удастся разобрать его бред…
Взгляд Аврелия упал на окно над дверью. Свет там меркнул, и клепсидра[85] отмечала одиннадцатый час короткого зимнего дня. Где сейчас находится Барбула? В каком-нибудь укрытии или всё там же, на тротуаре, среди других несчастных, которые даже зимой не могут провести ночь под крышей? А если он не совсем сумасшедший? Что, если сможет заговорить нормально, сидя в тепле, перед хорошей тарелкой супа?
Сенатор — а он всё ещё сенатор, пока курия не примет решения о сложении его полномочий и уходе из общественной жизни! — вышел из кабинета и широкими шагами пересёк атриум. Он не стал звать раба, чтобы надеть плащ или сопроводить его с фонарём. Он ни в ком не нуждался.
Зимний холод принял его в свои объятия, заставив ускорить шаг.
Он один, он свободен, он римлянин.
Не страшно, что придётся начать всё сначала, подумал он, уверенно спускаясь по викус Патрициус.
XXIII
Ещё не дойдя до переулка, Аврелий услышал собачий вой и, с мрачным предчувствием ускорив шаги, подошёл к Барбуле, лежавшему на каменной скамье напротив таверны.
Глаза закрыты, голова неестественно вывернута. Просящая милостыню рука вытянута вперед, челюсть отвисла, а рот скривился в жуткой улыбке. Губы в запёкшейся крови, вываливающийся язык, который он прикусил, видимо, во время конвульсий, падая или под воздействием какого-то яда.
Сенатор заметил, что к нижней губе Барбулы прилипло что-то светлое, наверное остатки еды. Похоже на рисовое зёрнышко. Хотя мало кто в Риме ел эти безвкусные зёрна, но нищий ведь не станет привередничать. Аврелий осторожно стряхнул в ладонь непонятную крошку и поднёс к светильнику.
Это оказался не рис, а семя дикого фенхеля. В многолюдной Субуре едва ли найдётся огород, где он мог бы расти…
Но всё же это семечко не могло послужить достаточно убедительным доказательством связи между двумя смертями — нищего и Тиберия, хотя оба были бесприютными бродягами и обоих рано накрыл мрак Аида.
Brevis hie estfructus homullis — у маленьких людей мало радостей, сказал Лукреций[86]. Как объяснить слепоту Фатума, готового подарить долгие дни тем, у кого и так уже есть всё, и лишить последнего — жизни — других, не имеющих ни здоровья, ни вдоволь пищи, ни друзей и близких?
По правде говоря, один друг у Барбулы всё-таки был, поправил себя патриций, услышав звяканье ошейника чёрного пса, который тряс головой то ли из-за мучивших его блох, то ли для того, чтобы привлечь внимание сенатора.
— Поищи себе другого хозяина! — отмахнулся от него Аврелий. В этом смысле возможности у животного были, конечно, ничтожные: кому нужно подобное чудовище? Пёс заскулил, испуская обильную слюну, потом с неприязнью взглянул на незнакомца, словно инстинктивно почувствовал подвох, и преградил ему дорогу, усевшись посреди тротуара.
— Хороший, хороший! — успокоил его сенатор, осторожно обошёл, потом, оказавшись уже на безопасном расстоянии, ускорил шаги и направился к Виминальскому холму, больше не оборачиваясь. Он уже свернул на викус Патрициус, когда заметил, что пёс бежит за ним.
— Прочь! — крикнул он и бросил в него камень. Пёс, нисколько не испугавшись, поймал его на лету, словно привык к такой игре.
Будь патриций хотя бы немного суеверным, то наверняка принял бы преследование этого Цербера за дурное предзнаменование. Но
