Человек, который смеется - Гюго Виктор

В то время как эти отчетливые и вместе с тем смутные мысли проносились в уме Гуинплена, он беспрерывно двигался, словно в бреду: опускался в первое попавшееся кресло, впадал в минутное забытье и снова вскакивал. Он ходил взад и вперед по комнате, глядел на потолок, рассматривал короны, изучал непонятные ему изображения на гербе, ощупывал бархатную обивку стен, передвигал стулья, разворачивал свитки грамот, разбирал титулы – Бекстон, Хомбл, Гемдрайт, Генкервилл, Кленчарли, – сравнивал сургучные оттиски королевских печатей, дотрагивался до их шелковых шнурков, подходил к окну, прислушивался к журчанию водомета, устремлял взор на статуи, с терпением лунатика пересчитывал мраморные колонны и говорил:

– Да, все это явь!

Ощупывая свой атласный кафтан, он спрашивал себя:

– Я ли это?

И сам же отвечал:

– Да, я.

В нем все еще бушевала буря.

Среди этого вихря чувств испытывал ли он слабость, усталость? Утолял ли он жажду и голод, спал ли он? Если да, то бессознательно.

При сильном душевном потрясении человек удовлетворяет свои физические потребности без участия мысли. К тому же мысли Гуинплена рассеивались, как дым. Разве в ту минуту, когда черное пламя вырывается из клокочущего кратера, вулкан отдает себе отчет в том, что на траве, у его подножия, пасутся стада?

Шли часы.

Занялась заря, наступило утро. Луч света проник в комнату, а вместе с тем и в сознание Гуинплена.

– А Дея? – напомнил он Гуинплену.

Книга шестая

Личины Урсуса

I

Что говорит человеконенавистник

Увидав, что Гуинплен скрылся за дверью Саутворкской тюрьмы, Урсус, растерявшись, остался в закоулке, откуда он наблюдал за всем происходившим. В ушах у него еще долго раздавались скрип замков и лязг засовов, похожие на радостный визг тюрьмы, поглотившей еще одного несчастного. Он ждал. Чего? Он высматривал. Что? Эти неумолимые двери, раз закрывшись, распахнутся не скоро; они кажутся окаменевшими, навсегда застывшими во мраке и с трудом отворяются, в особенности когда надо кого-нибудь выпустить; войти – можно, выйти – дело другое. Урсус это знал. Но человек так устроен, что ждет иногда помимо воли, даже когда ждать уже нечего. Наши действия продолжают проявляться вовне, как бы в силу инерции, даже если уже нет предмета, на который они были направлены, и эта инерция заставляет нас еще некоторое время стремиться к исчезнувшей цели. Бесполезное ожидание, бессмысленное стояние, потеря времени, когда внимание приковано к предмету, уже скрывшемуся из виду, – все это знакомо каждому из нас. Продолжаешь чего-то выжидать с безотчетным упорством. Сам не знаешь почему, остаешься на том же месте. То, что было начато сознательно, продолжаешь как бы помимо воли. Такое упорство истощает, приводит к упадку сил. Хотя Урсус во многом отличался от других людей, он все еще стоял как вкопанный: он погрузился в состояние настороженного раздумья, охватывающего нас перед лицом огромного события, бороться с которым мы бессильны. Он смотрел на черные стены – то на низкую, то на высокую, смотрел на дверцу, на прибитую над нею виселичную лестницу, на ворота, над которыми красовалось изображение черепа; он был как бы зажат в тиски между тюрьмой и кладбищем. В этой пустынной улице, которую все старались обойти, было так мало прохожих, что Урсуса никто не заметил.

Наконец он вышел из своего закоулка – из каменной ниши, где стоял на карауле, – и поплелся назад. Уже вечерело, – так долго он пробыл здесь. Он то и дело оборачивался и смотрел на страшную дверцу, за которой скрылся Гуинплен. Взгляд у него был тупой, застывший. Он добрел до конца переулка, повернул за угол, прошел еще один переулок, потом другой, смутно припоминая дорогу, которая несколько часов назад привела его сюда. Он все оглядывался, как будто мог увидеть тюремную дверцу, хотя улица, где находилась тюрьма, осталась далеко позади. Он приближался к Таринзофилду. Переулки, прилегавшие к ярмарочной площади, представляли собой пустынные тропинки между оградами садов. Он шел, согнувшись, вдоль изгородей и рвов. Вдруг он остановился и воскликнул:

– Тем лучше!

Тут он дважды хлопнул себя по лбу и по бедрам – жест, свидетельствующий о том, что человек понял наконец, в чем дело.

Он продолжал идти, то бормоча себе под нос, то повышая голос:

– Отлично! Ах он, негодяй! Разбойник! Шалопай! Бездельник! Бунтовщик! Конечно, он мятежник! И я укрывал у себя мятежника. Ну, теперь я избавился от него. Он осрамил нас. Его упекли на каторгу! И поделом! На то и законы. Неблагодарный! А я-то воспитал его! Вот и старайся тут! Кто тянул его за язык? Туда же, рассуждать! Совать нос в государственные дела! Скажите, пожалуйста! У самого ломаного гроша нет в кармане, а он разглагольствует о налогах, обо всем, что нисколько его не касается! Позволять себе высказывать суждения о пенни! Глумиться над королевской медной монетой! Оскорблять ее величество! Разве фартинг не то же самое, что королева? На нем ее изображение, черт возьми, ее священное изображение! Есть у нас королева или нет? Ну так изволь уважать ее позеленевшие медяки. В государстве все связано одно с другим. Это надо зарубить себе на носу. Я-то пожил на свете. Я знаю жизнь. Мне, пожалуй, скажут: вы, значит, отрекаетесь от политики? Ну разумеется. Политика, друзья мои, интересует меня, как прошлогодний снег. Однажды меня ударил тростью один баронет. Я сказал себе: «Довольно с меня, теперь я понял, что такое политика». Королева отбирает у народа последний грош, и народ ее благодарит. Нет ничего проще. Остальное касается лордов. Их сиятельств, вельмож духовных и светских. А Гуинплена под замок! А Гуинплена на галеры! Так и надо, это справедливо. Это вполне резонно, великолепно, заслуженно и законно. Сам виноват. Не болтай лишнего. Что ты – лорд, что ли, дурак этакий? Жезлоносец арестовал его, судебный пристав увел, шериф держит в своих руках. Теперь, должно быть, его, как петуха, ощипывает какой-нибудь законовед. О, это молодцы! Они тебя выведут на чистую воду! Законопатили тебя, голубчика! Тем хуже для тебя, тем лучше для меня. Ей-богу, я очень рад. Скажу по совести, мне везет. Какую глупость я сделал, подобрав мальчишку и девчонку! Нам с Гомо жилось так спокойно! И зачем только эти негодяи приплелись ко мне в балаган? Мало я возился с ними, когда они были еще малышами! Мало я таскал их за собой! Стоило спасать их! Его – такого урода, ее – слепую на оба глаза! Вот и отказывай себе во всем! Сколько пришлось голодать из-за них! Наконец они вырастают, да еще и влюбляются друг в дружку! Любовь двух калек! Вот до чего мы докатились! Жаба и крот – идиллия, нечего сказать! И все это творилось у меня под носом. Это и должно было кончиться вмешательством правосудия. Жаба заквакала о политике – превосходно! Теперь у меня руки развязаны. Когда явился жезлоносец, я сперва ошалел, не поверил сразу своему счастью; мне казалось, что это мне померещилось, что это невозможно, что это кошмар, что это мне приснилось. Но нет, это не игра воображения. Так оно и есть. Гуинплен на самом деле сидит в тюрьме. Само Провидение позаботилось об этом. Этот урод наделал такого шуму, что обратил внимание на мое заведение и на моего бедного волка. И вот Гуинплена больше нет. Я избавился от обоих сразу. Одним выстрелом двух зайцев убили. Ведь Дея умрет от этого. Когда девчонка не увидит больше Гуинплена – а она его видит, идиотка! – она решит, что ей незачем жить, и скажет себе: «Что мне делать на этом свете?» – и тоже уберется прочь. Счастливого пути! К черту обоих! Я всегда терпеть их не мог! Подыхай же, Дея! Как я доволен!

II

И как он поступает

Он вернулся в Тедкастерскую гостиницу. Пробило половина седьмого, «половина после шести», как выражаются англичане. Только-только начинало смеркаться.