Человек, который смеется - Гюго Виктор

– Джентльмен! Возьмите пример с вашего слуги: визжите, вопите, рычите!

Вернувшись в «Зеленый ящик», он велел волку:

– Гомо! Вой как можно громче.

И тут же сам возвысил голос:

– Как много народу! Боюсь, что стены не выдержат.

Винос ударила в тамбурин.

Урсус продолжал:

– Дея одета. Можно будет сейчас начать. Жалко, что напустили столько публики. Какая уйма народу! Посмотри, Гуинплен! Какая дикая давка! Бьюсь об заклад, что нынче у нас будет огромный сбор. А ну, бездельницы, начинайте свою музыку! Иди сюда, Фиби! Возьми рожок. Хорошо. Винос! Колоти в тамбурин. Задай ему встряску, да покрепче! Фиби! Стань в позу богини славы. Милостивые государыни! Вы, по-моему, недостаточно оголились. Сбросьте безрукавки. Накиньте газ. Публика не прочь полюбоваться на женские формы. Пускай моралисты мечут громы и молнии. Черт возьми, можно же себе позволить маленькую нескромность. Больше страсти! Огласите воздух бешеными мелодиями! Трубите, гудите, дудите, трещите, бейте в тамбурины! Сколько народу!.. – Тут он прервал себя. – Гуинплен! Помоги мне, Гуинплен. Откинем стенку. – Он развернул носовой платок. – А я пока прочищу как следует нос.

Он энергично высморкался – необходимое приготовление к чревовещанию.

Спрятав платок в карман, он привел в движение систему блоков, заскрипевших, как обычно, и откинул стенку фургона.

– Гуинплен! Не отдергивай занавеса! Пускай он будет закрыт до начала представления. Иначе мы окажемся на виду у всех. Фиби, Винос! Ступайте на авансцену. Ну-ка, сударыни! Бум! Бум! Публика у нас подобралась на диво. Самые что ни на есть подонки! Господи, сколько народу!

Цыганки, привыкшие к беспрекословному повиновению, разместились по обе стороны откинутой стенки.

Тут Урсус превзошел самого себя. Это был уже не один человек, а целая толпа. Задавшись целью изобразить двор, переполненный народом, на том месте, где зияла абсолютная пустота, он призвал на помощь свои удивительные способности чревовещателя. Со всех сторон неслись голоса людей и животных. Он превратился в целый легион. Закрыв глаза, можно было подумать, что находишься на площади, где волнуется праздничная или мятежная толпа. Вихрь криков и восклицаний вырывался из груди Урсуса: он пел, лаял, горланил, кашлял, харкал, гикал, нюхал табак, чихал, вел диалоги, задавал вопросы, отвечал – и все это одновременно. Обрывки фраз то сталкивались, то сливались. В безлюдном дворе звучали голоса мужчин, женщин, детей. Сквозь смутный гомон и слитный гул голосов прорывалась, точно сквозь дымную завесу, странная какофония: кудахтанье, мяуканье, плач грудных детей. Слышались хриплый говор пьяниц, недовольное ворчанье собак, которым зрители наступают на лапы. Голоса раздавались вблизи, доносились издали, сверху, снизу, справа, слева. Все в совокупности было рокотом, каждый звук в отдельности – криком. Урсус стучал кулаками, топал ногами, кричал то из глубины двора, то откуда-то из-под земли. Это было что-то бурное и хорошо знакомое. Он переходил от шепота к шуму, от шума к грохоту, от грохота к реву урагана. Он был самим собою и одновременно всеми. Звучал то монолог, то хор голосов. Существует не только зрительный обман, но и слуховой. Чем Протей был для взора, тем для слуха стал Урсус. Нельзя себе представить более искусное подражание толпе. Время от времени он раздвигал занавес и смотрел на Дею. Дея слушала.

Говикем тоже бесновался во дворе.

Винос и Фиби добросовестнейшим образом дули в трубы и отчаянно барабанили.

Единственный зритель, дядюшка Никлс, так же как и они, решил, что Урсус сошел с ума, и от этого расположение его духа стало только еще мрачнее. «Какое безобразие!» – бормотал себе под нос славный трактирщик, сохраняя серьезность, как всякий, кто помнит, что на свете существуют законы.

Говикем, с восторгом принимавший участие в этом гаме, неистовствовал не меньше Урсуса. Это забавляло его. Кроме того, он зарабатывал деньги.

Гомо был задумчив.

Производя весь этот шум, Урсус умудрялся еще разговаривать с Гуинпленом.

– Как всегда, Гуинплен, против нас заговор. Опять конкуренты стараются подорвать наш успех. Но шиканье только придает ему остроту. Кроме того, народу набралось много. Зрителям тесно. Когда тебя толкает локоть соседа, это не вызывает восторга. Только бы они не поломали скамеек. Если бы наш друг Том-Джим-Джек был здесь! Но он не приходит больше! Посмотри, целое море голов! У той части публики, которая стоит, не слишком довольный вид, хотя, по словам великого ученого Галена, стоячее положение укрепляет организм. Мы сократим спектакль; так как на афише значится только «Побежденный хаос», то мы не будем играть Ursus rursus. Хоть на этом выгадаем. Какой кавардак! До чего сумасбродна эта буйная толпа! Что-нибудь они да натворят! Однако так продолжаться не может. Шум заглушает все, что происходит на сцене. Надо обратиться к ним с речью, успокоить их. Гуинплен! Раздвинь немного занавес! Граждане…

Тут Урсус прервал себя, крикнув резким и пронзительным голосом:

– Долой старика!

И уже своим голосом продолжал:

– Кажется, публика меня оскорбляет. Цицерон прав: plebs fex urbis[218]. Ничего, попробуем уговорить чернь. Трудно будет заставить выслушать себя. Однако попытаюсь. Человек! Исполни свой долг. Посмотри, Гуинплен, на эту мегеру! Как она скрежещет зубами!

Урсус сделал паузу и заскрежетал зубами. Гомо, введенный в заблуждение, последовал его примеру. Говикем присоединился к ним обоим.

Урсус продолжал:

– Женщины куда хуже мужчин. Момент не особенно подходящий. Все равно, испытаем силу слова… Красноречие никогда не помешает. Послушай, Гуинплен, как я буду их увещевать. Гражданки и граждане! Я – медведь. Чтобы говорить с вами, я снимаю свою голову. Покорнейше прошу вас соблюдать тишину.

Изображая возглас в толпе, Урсус крикнул:

– Брюзга!

И продолжал:

– Я глубоко уважаю свою аудиторию. Брюзга – обращение ничуть не хуже всякого другого. Привет тебе, буйная толпа! Я нисколько не сомневаюсь, что все вы бездельники. Но от этого мое уважение к вам ничуть не меньше. Уважение вполне сознательное. Я отношусь с искренним почтением к господам жуликам, оказавшим мне честь своим посещением. Среди вас есть уроды, но для меня это безразлично. Хромые и горбатые – явление естественное. Верблюд горбат; у бизона нарост на спине; у барсука обе левые ноги короче правых; об этом упоминает еще Аристотель в своем трактате о походке животных. Те из вас, у кого есть две рубашки, одну носят на теле, а другую несут к ростовщику. Я знаю, что это обычное явление. Албукерк[219] закладывал свои усы, а святой Денис – свой нимб. Ростовщики ссужали деньги даже под нимб. Примеры, достойные подражания. Иметь долги – значит уже кое-что иметь. В вашем лице я чту нищету.

Урсус прервал свою речь, крикнув низким басом:

– Трижды осел!

И ответил самым вежливым тоном:

– Согласен. Я ученый. Прошу меня извинить. С научной точки зрения, я и сам презираю науку. Невежество есть нечто такое, чем можно снискать себе пропитание, наука же заставляет голодать. Приходится выбирать: либо быть ученым и худеть, либо быть ослом и пощипывать травку. О, граждане, пощипывайте травку! Наука не стоит ни одного лакомого куска. Лучше есть бифштекс, чем знать, как он называется по-латыни. Я обладаю только одним достоинством: у меня глаза не на мокром месте. Я никогда не плакал. Надо вам сказать, что и доволен я никогда не был. Никогда. Даже самим собой. Я презираю себя. Но прошу присутствующих здесь представителей оппозиции принять во внимание, что если Урсус всего-навсего ученый, то Гуинплен – настоящий артист.

Тут он снова фыркнул:

– Брюзга!

– Опять брюзга! Это – серьезное возражение. И тем не менее я пропускаю его мимо ушей. А рядом с Гуинпленом, милостивые государи и милостивые государыни, вы увидите другого артиста, личность мохнатую и благородную, странствующую с нами, господина Гомо – некогда дикую собаку, а ныне цивилизованного пса и верноподданного ее величества. Гомо – мимический актер, одаренный замечательным талантом. Будьте внимательны и сосредоточенны. Сейчас вы увидите игру Гомо и Гуинплена, а к искусству должно относиться с почтением. Это пристало великим нациям. Не в лесу же вы выросли? А если бы и так, то sylvae sunt consuls dignae[220]. Два артиста стоят одного консула. Прекрасно. В меня запустили кочерыжкой, но она пролетела мимо. Это не помешает мне говорить. Напротив. Опасность, которой удалось избежать, предрасполагает к болтливости – garrula pericula, как говорит Ювенал. Зрители! Среди вас есть пьяницы – мужчины и женщины? Отлично. Пьяные мужчины мерзки, пьяные женщины омерзительны. Правда, немало веских причин приводит вас в кабак: праздность, лень, свободное время между двумя-тремя кражами, портер, эль, стаут, солодовые напитки, водка, джин, влечение одного пола к другому. Чудесно. Игривый ум нашел бы здесь отличное применение. Но я воздержусь. Любострастие – пускай! Однако и в оргии надо соблюдать приличие. Вы весело настроены, но слишком шумны. Вы превосходно подражаете крикам разных животных, но что сказали бы вы, если бы я прервал вашу любовную беседу в укромном уголке с какой-нибудь леди и стал бы лаять по-собачьи? Это помешало бы вам. Ну так вот, и ваш галдеж нам мешает. Разрешаю вам замолчать. К искусству должно относиться с неменьшим уважением, чем к разврату. Я говорю с вами как порядочный человек.