Последнее искушение - Никос Казандзакис
Скромный прадедовский Ковчег, пронесенный кочевыми предками через пустыню, а теперь пребывающий внутри Храма, причалил здесь к вершине Сиона, пустил корни, разросся, облачился в кипарисовое дерево, золото и мрамор и стал Храмом. Дикий бог пустыни поначалу не соизволял войти в дом и обосноваться там, но благоухание кипарисового дерева, воскурений и дыма, идущего от сжигаемых жертв, настолько понравилось ему, что в один прекрасный день он решился и вошел.
Вот уже два месяца со дня своего прихода из Капернаума Иисус ежедневно стоял перед Храмом, созерцая его. Каждый день он смотрел на него так, словно видел в первый раз, словно каждый раз поутру ожидал увидеть его повергнутым, чтобы ступить на него стопами своими и пройти чрез него. Он больше не желал и не боялся Храма. Он уже низвергнул Храм в сердце своем. Однажды, когда почтенный раввин спросил его, почему он не войдет в Храм совершить поклонение, Иисус вскинул голову и ответил:
– Годами кружил я вокруг Храма, а теперь Храм кружится вокруг меня.
– Великое слово изрек ты, Иисусе, – ответил раввин, втягивая старческую голову в плечи. – Не страшно тебе?
– Когда уста мои произносят «я», говорит не это тело, которое есть прах, – сказал Иисус. – Говорит не Сын Марии, который тоже есть прах, обладающий всего лишь малой искрой огня. Когда уста мои произносят «я», почтенный раввин, это значит «Бог».
– Это богохульство еще страшнее! – воскликнул раввин, закрывая лицо руками.
– Не забывай, что я – Святой Богохульник, – ответил Иисус и засмеялся.
Однажды, когда он увидел, как ученики разглядывают горделивое строение, разинув от восхищения рты, гнев охватил его.
– Восхищаетесь Храмом? – едко спросил он. – Сколько лет ушло на его сооружение? Двадцать лет, а трудилось при этом десять тысяч человек. Я же ниспровергну его в три дня: посмотрите на него хорошенько в последний раз и проститесь с ним, ибо камня на камне здесь не останется!
Ученики отпрянули в страхе: может быть, и вправду Учитель повредился рассудком? В последнее время он стал вдруг резким и странным. И упрямым. Он стал вести себя чудаковато и противоречиво. Лицо его то сияло солнцем, несущим всюду день при восходе своем, то покрывалось тенью, а глаза его были полны отчаяния.
– И тебе не жаль его, Учитель? – осмелился спросить Иоанн.
– Чего?
– Храма. Ведь ты хочешь ниспровергнуть его.
– Чтобы воздвигнуть новый. В три дня я воздвигну новый. Но прежде этот должен освободить мне место.
В руках у него был подаренный Филиппом пастуший посох, и он ударил им по каменным плитам. Лицо его дышало гневом. Он смотрел на фарисеев, которые брели, спотыкаясь, и ранили себе тела, наталкиваясь на стены, словно ослепленные чрезмерным сиянием Божьим.
– Лицемеры! – кричал им Иисус. – Если Бог возьмет нож и рассечет сердца ваши, змеи, скорпионы да нечистоты низринутся оттуда!
Фарисеи слушали его, приходили в ярость и тайком порешили забить землей бесстрашные уста.
Почтенный раввин прикрывал рот Иисусу ладонью, призывая его к молчанию.
– Ты что смерть на себя накликаешь?! – воскликнул он как-то, обращаясь к Иисусу, и глаза его наполнились слезами. – Разве ты не знаешь, что фарисеи-книжники то и дело ходят к Пилату, требуя тебе смерти?
– Знаю, старче, знаю, – отвечал Иисус. – Но я знаю и иное… Иное…
Он приказывал Фоме трубить в трубу, поднимался на свое обычное место, площадку у портика Соломона, и снова принимался возглашать оттуда:
– Пришел, пришел День Господень!
Он взывал каждый день, с раннего утра и до захода солнца, заставляя небеса разверзнуться и низринуть вниз пламя, ибо знал, что голос человеческий обладает всемогущей силой заклинания: достаточно воззвать к огню или к прохладе, к аду или к Раю: «Приди!» – и те явятся на зов. Так и он взывал к Огню, который должен очистить мир, который должен открыть путь Любви, ибо стопам Любви всегда любо ступать по пеплу…
– Учитель, – как-то спросил его Андрей, – почему ты больше не смеешься, не радуешься, как прежде? Почему ты становишься все суровей?
Иисус не ответил. Да и что мог он ответить? Разве доброе сердце Андрея было способно понять его?
«Этот мир нужно выкорчевать с корнем и взрастить новый, нужно низвергнуть старый Закон – и я низвергну его! Новый Закон нужно высечь на плитах сердца – и я высеку его! Я сделаю Закон более просторным, дабы смог объять он врагов и друзей, иудеев и идолопоклонников, дабы восторжествовали десять заповедей! Для этого и пришел я в Иерусалим. Здесь разверзнутся небеса. Что снизойдет с неба? Великое чудо или смерть? То, чего желает Бог. Я готов и вознестись на небо и низвергнуться в ад. Решай же, Господи!»
Близилась Пасха. Необычайная весенняя доброта излилась на суровый лик Иудеи. Всюду на суше и на море открылись пути, по которым прибывали паломники со всех четырех концов еврейского мира. Террасы Храма гудели, наполняясь смрадом приносимых в жертву животных, навоза и людей.
У портика Соломона собралось множество калек и оборванцев. Бледные, изголодавшиеся лица, горящие глаза, косо поглядывающие на холеных саддукеев, богатых, смеющихся хозяев и их жен, увешанных массивными золотыми украшениями.
– Доколе вы будете ухмыляться? – прорычал какой-то бедняк. – Близок уже час, когда мы свернем вам шею. Ибо сказал Учитель: «Бедные умертвят богатых и разделят между собой добро их».
– Ты плохо расслышал, Манассия, – перебил его человек с бледным лицом, овечьими глазами и волосами похожими на овечью шерсть. – Не будет больше ни бедных, ни богатых – все станут равными. Вот что значит Царство Небесное.
– Царство Небесное значит изгнание римлян, – встрял в разговор верзила. – Пока есть римляне, Царства Небесного быть не может.
– Ничего из слов Учителя ты так и не понял, Аарон, – сказал старик с заячьей губой, покачивая плешивой головой. – Нет ни израильтян ни римлян, нет ни эллинов, ни халдеев, ни бедуинов – все друг другу братья.
– Все есть пепел! – воскликнул кто-то. – Вот что понял, вот что я слышал собственными ушами. Учитель сказал: «Разверзнутся небеса – первый потоп был от воды, этот же будет от огня. Все – богатые и бедные, израильтяне и римляне – обратятся в пепел!»
– «И останутся, как бывает при обивании маслин, две-три ягоды на самой
