Человек, который смеется - Гюго Виктор

Неожиданностям, которыми судьба дарит человека, не бывает конца. Гуинплену казалось, что он дошел до предела, и вот все начиналось снова. Что означали эти непрерывно поражавшие его молнии и этот последний, страшный удар – внезапно представшая ему спящая богиня? Что означали эти последовательно открывавшиеся ему просветы небес, откуда наконец снизошла его желанная и грозная мечта? Что означала эта угодливость неведомого искусителя, который осуществлял одну за другой его смутные грезы, неясные стремления, облекал плотью даже его дурные помыслы, опьянял его похожей на фантазию действительностью? Не ополчились ли на него, жалкого человека, все силы тьмы? К чему поведут эти улыбки зловещей судьбы? Кто задался целью вскружить ему голову? Эта женщина? Почему она здесь? Зачем? Непонятно. Зачем он здесь? Зачем она здесь? Уж не сделали ли его пэром Англии ради герцогини? Кто толкает их друг к другу? Кто тут одурачен? Кто жертва? Чьим доверием злоупотребили? Быть может, обманывают Бога? Все эти мысли проносились в голове Гуинплена, словно окутанные черными облаками. А это волшебное, мрачное жилище, этот странный дворец, откуда нет выхода, как из тюрьмы, – быть может, и он принимает участие в заговоре? Все окружающее словно засасывало его. Какие-то темные силы сковали его. Воля слабела. За что ухватиться? Он был растерян, околдован. Ему казалось, что он окончательно сходит с ума. Объятый смертельным ужасом, он стремительно падал в зияющую бездну.

Женщина спала.

Волнение Гуинплена росло. Для него это была уже не леди, не герцогиня, не знатная дама – это была женщина.

Дурные наклонности гнездятся во всех нас, хотя бы в скрытом виде. Для пороков заранее проложен незримый путь. От них не свободны даже самые невинные и на первый взгляд чистые люди. Если человек ничем не запятнан, это еще не значит, что у него нет недостатков. Любовь – закон. Сладострастие – западня. Опьянение и пьянство – две разные вещи. Желать определенную женщину – опьянение. Желать женщину вообще – то же, что пьянство.

Гуинплен терял власть над собою, он весь дрожал.

Как устоять на этот раз? Тут не было ни легких сборок воздушных тканей, ни складок тяжелого шелка, ни пышного, кокетливого туалета, затейливо прикрывающего и вместе с тем обнажающего женское тело, – никакой дымки. Нагота во всей своей страшной простоте. Настойчивый, таинственный призыв существа, не ведающего стыда, обращенный ко всему темному, что есть в человеке. Ева более опасная, нежели сам Сатана. Человеческое в сочетании со сверхъестественным. Гуинпленом овладело исступление, обычно завершающееся грубым торжеством инстинкта над долгом. Порабощающая власть красоты. Когда красота перестает быть идеалом и становится чувственным соблазном, близость ее губительна для человека.

Иногда герцогиня незаметно меняла позу, как облако меняет очертания в лазури. Линии ее тела принимали по-новому прелестную волнистость. В плавных и гибких движениях женщины та же изменчивость, что и в движениях волны, в них есть что-то неуловимое. Странно: прекрасное тело, которое созерцал Гуинплен, не вызывало сомнений в своей реальности и в то же время казалось сказочным. Несмотря на ощутимую близость, женщина эта была бесконечно далека. Бледный, смущенный Гуинплен смотрел на нее, не отрывая взора. Он прислушивался, как дышит ее грудь, и ему чудилось, что это дыхание призрака. Его влекло к ней, он боролся. Как устоять? Как совладать с собой?

Он ожидал всего, только не этого. Он думал, что ему придется выдержать схватку с лютым стражем, который преградит ему выход, с каким-нибудь разъяренным чудовищем, со свирепым тюремщиком. Он ожидал встретить Цербера – и увидел Гебу.

Нагую женщину. Спящую женщину.

Какая тяжелая борьба!

Он опустил веки. От слишком яркого света глазам бывает больно. Но и сквозь закрытые веки он видел ее. Менее ослепительную, но столь же прекрасную.

Бежать не всегда возможно. Он пытался и не мог. Он словно прирос к полу, как это бывает во сне. Когда мы хотим бежать от соблазна, он приковывает нас к месту. Идти ему навстречу еще возможно, но отступить нельзя. Незримые руки греха тянутся к нам из-под земли и увлекают нас в пропасть.

Принято думать, будто всякое ощущение постепенно притупляется. Ошибочное мнение. Это равносильно утверждению, что азотная кислота, медленно стекая на рану, успокаивает боль или что Дамьен[231], подвергнутый четвертованию, мог свыкнуться с этой пыткой.

На самом деле каждый новый толчок лишь обостряет ощущение.

Изумляясь все больше и больше, Гуинплен дошел до неистовства. Его рассудок, ошеломленный новой неожиданностью, был подобен переполненной до краев чаше. В нем пробудилось что-то неведомое и страшное.

Он потерял компас. Одно только было достоверно – лежавшая перед ним женщина. Ему открывалось всепоглощающее счастье и манило к себе, как морская пучина. Он уже не мог управлять собой. Необоримое течение увлекало его к подводному камню. Но подводный камень оказался не скалою, а сиреной; дно бездны таило магнит. Гуинплен хотел бы противостоять его притягательной силе, но как? Он лишился точки опоры. Человека иногда подхватывет и несет буря. Подобно судну, он теряет управление. Его якорь – совесть. Но как это ни грустно, якорь может оборваться. Гуинплен даже не мог сказать себе: «Я безобразен, ужасен. Она оттолкнет меня». Эта женщина писала, что любит его.

Иной раз кризис, переживаемый человеком, приводит его на край пропасти. Стоит нам утратить связь с добром, как мы подпадаем под власть зла, и греховная часть нашего существа, торжествуя победу, ввергает нас в бездну проступка. Не наступила ли и для Гуинплена такая печальная минута?

Как спастись?

Итак, это она! Герцогиня! Она спит здесь, в этой комнате, в уединении, беззащитная, одна. Она в его руках, а он в ее власти.

Герцогиня!

В глубине небесного пространства вы заметили звезду. Вы восхищались ею. Она так далеко! Какие опасения может внушить нам неподвижная звезда? Но вот однажды ночью она меняет место. Вы различаете вокруг нее дрожащее сияние. Светило, которое вы считали бесстрастным, пришло в движение. Это не звезда, а комета. Это неистовая поджигательница неба. Светило приближается, растет, оно распускает огненные волосы, становится огромным; оно приближается к вам. О ужас! Оно летит на вас! Комета вас узнала, комета пылает к вам страстью, комета вожделеет к вам. Страшное приближение небесного тела. То, что надвигается на вас, настолько ярко, что может ослепить. Это избыток жизни, несущий смерть. Вы отвечаете отказом на зов зенита. Вы отвергаете любовь, предлагаемую бездной. Вы закрываете лицо руками, вы прячетесь, бежите, вы считаете себя спасенным, вы открываете глаза… Чудовищная звезда перед вами. И не звезда, а целый мир. Неведомый мир лавы и огня. Всепожирающее чудо, рожденное безднами. Комета заполнила собой все небо. Кроме нее, ничего не существует. В глубокой бесконечности она горела карбункулом, вдали казалась алмазом, вблизи же превратилась в огненное горнило. Вы окружены пламенем.

И вы чувствуете, как этот райский огонь испепеляет вас.

IV

Сатана

Вдруг спящая пробудилась. Быстрым и вместе с тем величественно-плавным движением она села на своем ложе; золотистые, мягкие, как шелк, волосы в прелестном беспорядке рассыпались вдоль ее стана; рубашка, соскользнув, обнажила плечо; она дотронулась холеной рукой до розовой ступни и некоторое время смотрела на свою обнаженную ногу, достойную восхищения Перикла и резца Фидия; потом потянулась и зевнула, как тигрица, пробудившаяся с восходом солнца.

Вероятно, она услышала тяжелое дыхание Гуинплена: человек, старающийся сдержать волнение, всегда дышит тяжело.

– Здесь кто-нибудь есть? – спросила герцогиня.

Она проговорила эти слова, сладко зевая.

Гуинплен впервые услыхал ее голос. Голос очаровательницы, в котором звучало что-то пленительно высокомерное; свойственная ему повелительность смягчалась ласковой интонацией.