Человек, который смеется - Гюго Виктор

Внезапно став на колени в позе античной статуи, тело которой задрапировано тысячью прозрачных складок, она потянула к себе халат, соскочила с постели и с молниеносной быстротой накинула его. Он мгновенно окутал ее с ног до головы. Длинные рукава закрыли даже кисти рук. Из-под подола выглядывали только кончики пальцев белых, крошечных, как у ребенка, ног с узкими розовыми ногтями.

Она высвободила из-под халата волну роскошных волос и, побежав к стоявшему в глубине алькова расписному зеркалу, за которым, вероятно, была дверь, прильнула к нему ухом.

Согнув пальчик, она постучала в стекло:

– Кто там? Это вы, лорд Дэвид? Почему так рано? Который час? Или это ты, Баркильфедро?

Она обернулась.

– Нет, это не здесь. Это с другой стороны. Может быть, кто-то есть в ванной комнате? Да отвечайте же! Впрочем, нет, оттуда никто не может прийти.

Она направилась к занавеси из серебристого газа, откинула ее ногой, раздвинула плечом и вошла в мраморный зал.

Гуинплен почувствовал, что его охватывает предсмертный холод. Скрыться некуда. Бежать – слишком поздно. Да он и не в силах бежать. Ему хотелось, чтобы разверзлась земля и поглотила его. Он стоял на самом виду.

И она увидела его.

Она даже не вздрогнула. Она смотрела на него чрезвычайно удивленная, но без малейшего страха; в ее глазах были и радость, и презрение.

– А! – проговорила она. – Гуинплен!

И вдруг эта кошка, обернувшаяся пантерой, подбежала и бросилась ему на шею.

От быстрого движения рукава халата откинулись, и своими обнаженными до плеч руками она крепко прижала к себе его голову.

Внезапно оттолкнув Гуинплена, она впилась ему в плечи цепкими, как когти, пальцами и стала как-то странно всматриваться в него.

Она устремила на него роковой взгляд своих разноцветных, горевших, как Альдебаран, глаз, в которых было и что-то низменное, и что-то неземное. Гуинплен, теряя голову, смотрел в эти двухцветные глаза – голубой и черный, – откуда глядели на него небо и ад. Этот мужчина и эта женщина ослепляли друг друга: он – своим безобразием, она – своей красотой, и оба – ужасом, исходившим от них.

Он продолжал молчать, словно под тяжестью невыносимого гнета. Она воскликнула:

– Ты пришел! Это умно. Ты узнал, что меня заставили уехать из Лондона, и последовал за мной. Вот хорошо! Удивительно, как ты очутился здесь.

Когда два существа оказываются во власти друг друга, между ними вспыхивает молния. Гуинплен, услышав внутри себя предостерегающий голос смутного страха и голос совести, отпрянул, но розовые ногти впились ему в плечи и удержали его силой. Надвигалось что-то неумолимое. Он, человек-зверь, попал в берлогу женщины-зверя. Она продолжала:

– Представь себе, Анна, дура этакая, – ну, знаешь, королева, – вызвала меня в Виндзор, сама не зная зачем. А когда я приехала, она заперлась со своим идиотом канцлером. Но как ты умудрился пробраться ко мне? Прекрасно! Вот что значит быть настоящим мужчиной. Для него не существует преград. Его зовут, и он приходит. Ты расспрашивал обо мне? Ты, вероятно, узнал, что я герцогиня Джозиана. Кто провел тебя? Должно быть, мой грум. Смышленый мальчишка. Я дам ему сто гиней. Скажи, как ты все это устроил? Нет, лучше не говори. Я не хочу ничего знать. Объясняя свои смелые поступки, люди только умаляют их. Мне приятнее видеть в тебе загадку. Ты так безобразен, что кажешься чудом. Ты упал с небес или поднялся из преисподней, прямо из пасти Эреба. Раздвинулся потолок, или разверзся пол, только и всего. Ты либо сошел с облаков, либо поднялся из ада в столбе серного пламени. Ты достоин того, чтобы являться как божество. Решено: ты мой любовник!

Гуинплен растерянно слушал, чувствуя, что его покидает рассудок. Все было кончено. Сомнений быть не могло. Эта женщина подтверждала все, о чем говорилось в письме, полученном ночью. Он, Гуинплен, будет любовником герцогини, обожаемым любовником! Безмерная гордость темной тысячеглавой гидрой зашевелилась в его несчастном сердце.

Тщеславие – страшная сила, она живет в нас и действует против нас же самих.

Герцогиня продолжала:

– Ты здесь, значит так суждено. Больше мне ничего не надо. Чья-то воля, неба или ада, толкает нас в объятия друг друга. Брачный союз Стикса и Авроры! Безумный союз, попирающий все законы. В тот день, когда я впервые увидела тебя, я подумала: «Это он. Я узнаю его. Это чудовище, о котором я мечтала. Он будет моим». Но надо помогать судьбе. Вот почему я тебе написала. Один вопрос, Гуинплен: ты веришь в предопределение? Я поверила с тех пор, как прочитала у Цицерона про сон Сципиона. Я и не заметила! Ты одет как дворянин. Почему бы и нет? Ведь ты фигляр. Лишний повод, чтобы нарядиться. Комедиант стоит лорда. Да и кто такие лорды? Те же клоуны. У тебя благородная осанка, ты прекрасно сложен. Невероятно все-таки, что ты попал сюда. Когда ты пришел? Давно ты здесь? Ты видел меня нагой? Не правда ли, я хороша? Я собиралась принять ванну. Я люблю тебя! Ты прочел мое письмо? Сам прочел или тебе его прочли? Ты умеешь читать? Ты, должно быть, совсем необразован. Я задаю тебе вопросы, но ты не отвечай. Мне не нравится звук твоего голоса. Он слишком нежен. Такое необыкновенное существо, как ты, должно не говорить, а рычать. Твоя речь – как песня. Мне это противно. Единственное, что мне не нравится в тебе. Все остальное в тебе страшно и поэтому великолепно. В Индии ты стал бы богом. Ты так и родился с этим страшным смехом на лице? Нет, конечно? Тебя, должно быть, изуродовали в наказанье за что-либо? Надеюсь, ты совершил какое-нибудь злодейство. Иди же ко мне!

Она упала на кушетку, увлекая его за собой. Сами не зная как, они очутились рядом. Поток ее речей вихрем проносился над Гуинпленом. Он с трудом улавливал смысл этих безумных слов. В ее глазах сиял восторг. Она говорила бессвязно, страстно, нежно, взволнованно. Ее слова звучали как музыка, но в этой музыке Гуинплену слышалась буря.

Она снова устремила на него пристальный взгляд:

– Рядом с тобой я чувствую себя униженной – какое счастье! Быть герцогиней – скука смертная! Быть особой королевской крови – что может быть утомительнее? Падение приносит отдых. Я так пресыщена почетом, что нуждаюсь в презрении. Все мы немножко сумасбродны, начиная с Венеры, Клеопатры, госпожи де Шеврез, госпожи де Лонгвиль[232] и кончая мной. Я не буду скрывать нашей связи, предупреждаю тебя заранее. Эта любовная история будет не очень приятна королевской фамилии Стюартов, к которой я принадлежу. Наконец-то я вздохну свободно! Я нашла выход. Я сбрасываю с себя величие. Лишиться всех преимуществ моего положения – значит освободить себя от всяких уз. Все порвать, бросить всему вызов, все переделать на свой лад – это и есть настоящая жизнь. Послушай, я люблю тебя!

Она остановилась, и на ее губах промелькнула зловещая улыбка.

– Я тебя люблю не только потому, что ты уродлив, но и потому, что ты низок. Я люблю в тебе чудовище и скомороха. Иметь любовником человека презренного, гонимого, смешного, омерзительного, выставляемого на посмешище к позорному столбу, который называется театром, – в этом особое наслаждение. Это значит вкусить от плода адской бездны. Любовник, позорящий женщину, – это же восхитительно! Отведать яблока не райского, но адского – вот что соблазняет меня. Вот чего я жажду. Я – Ева бездны. Ты, вероятно, сам того не зная, демон. Я сберегла себя для чудовища, которое может пригрезиться только во сне. Ты марионетка, тебя дергает за нитку некий призрак. Ты воплощение великого адского смеха. Ты властелин, которого я ждала. Мне нужна была любовь, на какую способна лишь Медея или Канидия. Я так и знала, что со мной случится что-то страшное и необыкновенное. Ты именно тот, кого я желала. Я говорю тебе много такого, чего ты, должно быть, не понимаешь. Гуинплен! Никто еще не обладал мною. Я отдаюсь тебе безупречно чистая. Ты, конечно, не веришь мне, но если бы ты знал, как мне это безразлично!