Последнее искушение - Никос Казандзакис

– Нет, не мне, – ответил Руф. – Ты нужен Пилату. Прошу тебя следовать за мной.

– Я иду, – спокойно ответил Иисус и повернулся лицом к городу.

Мы все бросились к нему, восклицая:

– Куда ты, Учитель? Мы не отпустим тебя!

Но тут вмешался центурион.

– Не бойтесь, все будет хорошо, – сказал он. – Даю вам слово!

– Уходите! – велел нам Учитель. – Не бойтесь: время еще не пришло.

Однако Иуда заупрямился.

– Я пойду вместе с тобой, Учитель, – сказал он. – Я не брошу тебя.

– Пошли, – ответил Учитель. – Я тоже не брошу тебя.

И они отправились в Иерусалим: двое впереди, а позади Иуда, словно пастуший пес.

Пока Матфей рассказывал, ученики мало-помалу собирались вокруг него и молча усаживались на пол, скрестив ноги.

– Вид у вас решительный, – сказал раввин. – Вы что-то скрываете.

– У нас другие заботы, старче, – пробормотал Петр. – Другие…

И снова замолчал.

И, действительно, мрачные демоны овладели ими сейчас, по пути сюда. Мертвецы уже начали воскресать, близился День Господень, Учитель должен был взойти на престол – стало быть, пришло время делить почести. При этом дележе ученики и поссорились друг с другом.

– Я буду сидеть справа от него, – сказал один из них. – Он меня больше любит.

– Нет, меня! Меня! Меня! – всполошились тут все остальные и подняли крик.

– Я первым увидел Учителя! – сказал Андрей.

– Мне он чаще, чем другим, является во сне, – возразил Петр.

– Меня он называет «любезным»… – сказал Иоанн.

– И меня! И меня! И меня! – снова раздались крики.

Кровь закипела в жилах у Петра.

– Катитесь вы все подальше! – крикнул он. – Не мне ли сказал он третьего дня: «Петр, ты – камень, на котором воздвигну я Новый Иерусалим!»?

– Он не сказал «Новый Иерусалим»! У меня все его слова записаны! – сказал Матфей, ударив по спрятанному за пазухой свитку.

– А что же он сказал мне, писака?! Я это собственными ушами слышал! – гневно возразил Петр.

– Он сказал: «Ты – Петр, и на камне сием воздвигну я Церковь мою». «Церковь мою», а не «Иерусалим». Разница большая.

– А что еще он поручил мне? – крикнул Петр. – Чего ты замолчал? Что – продолжать невыгодно?! О ключах… Давай-ка, говори!

Матфей нехотя вытащил свиток, развернул его и прочел:

– «И вручу я тебе ключи от Царства Небесного…».

– Дальше! Дальше! – торжествуя, кричал Петр.

Матфей проглотил слюну и снова склонился над свитком:

– «И то, что свяжешь ты на земле, будет связано на небе, а что развяжешь ты на земле, будет развязано на небе…» Вот, пожалуйста, – это все!

– А разве этого мало? – спросил Петр, свысока глянув на учеников, и важно приосанился, словно петух. – Разве этого мало? Я – вы все это слышали! – храню ключи. Я открываю и закрываю двери в Рай: захочу – позволю вам войти, захочу – не позволю!

Тут уж ученики рассердились, и, без всякого сомнения, пошла бы между ними потасовка, если бы тем временем не подошли они к Вифании. Им стало стыдно крестьян, и потому они постарались укротить свой гнев. Но лица их были все еще мрачны.

XXVI

Между тем Иисус и центурион, а за ними, словно пастуший пес, Иуда, углубились в извилистые, узкие улочки Иерусалима и направились к возвышавшейся возле Храма Башне, где находился дворец Понтия Пилата. Первым раскрыл уста и заговорил центурион.

– Учитель, дочь моя пребывает в полном здравии и постоянно вспоминает о тебе, – с чувством сказал он. – Всякий раз, когда она узнает, что ты будешь держать речь перед народом, то тайком уходит из дому и идет слушать тебя. А сегодня я крепко держал ее за руку. Мы были вместе и слушали тебя в Храме. Она хотела побежать к тебе и поцеловать твои ноги.

– Почему же ты не позволил ей сделать это? – ответил Иисус. – Одного мгновения бывает достаточно, чтобы спасти душу человеческую. Почему упустил ты это мгновение, которое теперь не воротишь?

«Чтобы римлянка целовала ноги еврею!» – со стыдом подумал Руф, но не сказал ни слова.

В руке у него была короткая плеть, которой он раздвигал шумную толпу. Было очень жарко, человеческие тела млели, мухи кружились тучами. Центурион с омерзением вдыхал воздух, пропитанный еврейским смрадом. За столько лет, проведенных в Палестине, он никак не мог привыкнуть к евреям. Теперь они шли через крытый соломой базар. Здесь было свежо, они ускорили шаг.

– Как ты можешь говорить с этой собачьей сворой? – спросил центурион.

Иисус покраснел.

– Это не псы, но души, искры Божьи, – отетил он. – Бог есть пожар, а каждая душа – искра, к которой следует относиться с почтением, центурион.

– Я – римлянин, – ответил Руф. – Римлянин и мой бог. Он прокладывает дороги, сооружает военные лагеря, доставляет воду в города, облачается в стальные доспехи и отправляется на войну – он впереди, а мы – за ним. Душа же, о которой ты говоришь, и тело наше для нас единое целое, а над ним – стяг Рима. Когда же мы умираем, оба они умирают вместе с нами, а после нас остаются сыновья наши. Это и есть наше бессмертие. То же, что ты рассказываешь о Царстве Небесном, извини, для нас всего лишь сказки.

Он немного помолчал и добавил:

– Мы созданы для того, чтобы управлять людьми, а любовью управлять людьми невозможно.

– Любовь не безоружна, – возразил Иисус, глянув в холодные голубые глаза центуриона, на его свежевыбритые щеки и толстые, с короткими пальцами руки. – Любовь тоже вступает в битву и идет на приступ.

– Тогда это не любовь, – ответил центурион.

Иисус опустил голову. «Нужно найти новые мехи и наполнить их новым вином, нужны новые слова», – подумал он.

Они уже пришли. Замок и в то же время дворец – вот чем была возвышавшаяся перед ними Башня, хранившая в нутре своем надменного Наместника Римского Понтия Пилата. Еврейское племя вызывало у Пилата чувство отвращения, и потому, когда ему случилось проходить по улочкам Иерусалима или говорить с евреями, он держал у ноздрей надушенный платок. Он не верил ни богам, ни людям, ни даже Понтию Пилату. Никому не верил. На шее у него на золотой цепочке всегда висела наготове отточенная бритва, которой он вскроет себе жилы, когда почувствует пресыщение от еды, питья и власти. Или же когда император решит отправить его в ссылку. Часто ему приходилось слышать, как евреи дерут до хрипоты глотку, крича, что явится Мессия, дабы освободить их, и он смеялся над этим. Он показывал жене отточенную бритву и говорил: «Вот мой Мессия, который освободит меня».