Человек, который смеется - Гюго Виктор
Между тем лорд-канцлер сел на первый мешок с шерстью, парламентские чиновники тоже заняли свои места, кто сидя, кто стоя; архиепископ Кентерберийский, поднявшись, прочел вслух молитву, и заседание палаты началось. К тому времени Гуинплен уже вошел, не обратив на себя никакого внимания; скамья баронов, которая ему предназначалась, была ближайшей к перилам, так что ему пришлось пройти лишь несколько шагов. Лорды-восприемники сели по правую и по левую его руку, благодаря чему появление нового лорда осталось незамеченным. Никто не был предупрежден; парламентский клерк вполголоса, чуть не шепотом, прочел все документы, относившиеся к новому лорду, а лорд-канцлер объявил о его принятии в сословие пэров среди «всеобщего невнимания», как говорится в отчетах.
Все были заняты разговорами. В зале стоял тот особый гул, пользуясь которым, часто «под шумок» проводят постановления, впоследствии вызывающие удивление самих участников заседания.
Гуинплен сидел молча, с обнаженной головой, между двумя стариками, своими восприемниками, – лордом Фицуолтером и лордом Эранделом.
Необходимо заметить, что Баркильфедро, в качестве шпиона осведомленный обо всем и решивший во что бы то ни стало с успехом довести до конца свой замысел, в официальных донесениях лорд-канцлеру до известной степени скрыл уродство лорда Фермена Кленчарли, подчеркивая, что Гуинплен может усилием воли подавлять на своем лице выражение смеха и сообщать серьезность своим изуродованным чертам. Баркильфедро, быть может, даже преувеличил эту способность. Впрочем, какое могло все это иметь значение в глазах аристократии? Ведь сам лорд-канцлер Уильям Коупер был автором знаменитого изречения: «В Англии восстановление в правах пэра имеет большее значение, чем Реставрация короля». Разумеется, красоте и знатности следовало бы быть неразлучными; досадно, что лорд обезображен; такова злобная насмешка судьбы, но, повторяем, разве это может отразиться на его правах? Лорд-канцлер принял известные предосторожности и поступил правильно, но если бы они и не были приняты, кто мог бы помешать пэру вступить в палату лордов? Разве родовитость и принадлежность к царствующему дому не искупают любого уродства и увечья? Разве в древней фамилии Кьюменов, графов Бьюкен, угасшей в 1347 году, не передавался из рода в род, наравне с пэрским достоинством, дикий, хриплый голос, так что по одному этому звериному рыку узнавали отпрысков шотландского пэра? Разве отвратительные кроваво-красные пятна на лице Цезаря Борджа помешали ему быть герцогом Валантинуа? Разве слепота помешала Иоанну Люксембургскому быть королем Богемии? Разве горб помешал Ричарду III стать королем Англии? Если вдуматься как следует, то окажется, что увечье и безобразие, переносимые с высокомерным равнодушием, не только не умаляют величия, но даже поддерживают и подчеркивают его. Знать так величественна, что ее не может унизить уродство. Такова другая, не менее важная сторона вопроса. Как видит читатель, ничто не могло воспрепятствовать принятию Гуинплена в число пэров, и благоразумные предосторожности лорд-канцлера, полезные с тактической точки зрения, оказались излишними с точки зрения аристократических принципов.
При входе в залу Гуинплен, следуя наставлению герольдмейстера и напоминаниям обоих восприемников, поклонился «королевскому креслу».
Итак, все было кончено. Он стал лордом.
Он достиг той чудесной вершины, перед ослепительным сиянием которой всю жизнь с ужасом преклонялся его учитель Урсус. Теперь Гуинплен попирал ее ногами.
Он находился в самом блистательном и самом мрачном месте Англии.
Это была древнейшая вершина феодализма, на которую в продолжение шести веков взирали Европа и история. Страшное сияние, вырывавшееся из царства тьмы.
Он вступил в круг этого сияния. Вступил безвозвратно.
Он был теперь в своей среде, на своем месте, как король на своем.
Отныне ничто уже не помешает ему остаться здесь.
Королевская корона, которую он видел над балдахином, была родной сестрой его собственной короне. Он был пэром, подданным этого трона.
Перед лицом королевской власти он олицетворял собою знать. Он был меньше чем король, но подобен ему.
Кем был он еще вчера? Скоморохом. Кем стал сегодня? Властелином.
Вчера он – ничто, сегодня – все.
Столкнувшись внезапно в глубине одной души, ничтожество и могущество стали двумя половинами одного и того же сознания.
Два призрака – призрак нищеты и призрак благоденствия, – овладев одной и той же душой, влекли ее каждый в свою сторону. Эти братья-враги, бедность и богатство, вступив в трагическое единоборство, делили между собою разум, волю и совесть одного человека. Авель и Каин воплотились в одном лице.
V
Высокомерная болтовня
Мало-помалу скамьи палаты заполнились. Начали появляться лорды. В порядке дня стоял билль об увеличении на сто тысяч фунтов стерлингов ежегодного содержания Георгу Датскому, герцогу Кемберлендскому, супругу королевы. Кроме того, было объявлено, что несколько биллей, одобренных ее величеством, будут представлены в палату коронными комиссарами, которые имеют право и обязаны утвердить их; тем самым заседание приобретало значение королевского. Все пэры были в парламентских мантиях, накинутых поверх придворных или обычных костюмов. На всех были одинаковые мантии, такие же, как и на Гуинплене, с той лишь разницей, что у герцогов было по пять горностаевых, обшитых золотом полос, у маркизов – по четыре, у графов и виконтов – по три, а у баронов – по две. Лорды входили группами, продолжая беседу, начатую еще в коридорах. Некоторые появлялись поодиночке. Одеяния были парадными, в позах же и в словах не было ничего торжественного. Все входящие кланялись трону.
Пэры все прибывали. Эти обладатели громких имен входили в залу почти без церемониала, так как посторонней публики не было. Вошел Лестер и пожал руку Личфилду; затем явились Чарльз Мордаунт, граф Питерборо, и Монмут, друг Локка, по инициативе которого он в свое время предложил переливку денег; Чарльз Кемпбел, граф Лоудоун, которому что-то нашептывал Фук Гревилл, лорд Брук; Дорм, граф Карнарвон; Роберт Сеттон, барон Лексингтон, сын того Лексингтона, который посоветовал Карлу II прогнать историографа Грегорио Лети, недостаточно догадливого, чтобы быть историком; красивый старик Томас Белласайз, виконт Фалькомберг; трое двоюродных братьев Ховардов: Ховард, граф Биндон, Боур-Ховард, граф Беркшир, и Стаффорд-Ховард, граф Стаффорд; Джон Ловелас, барон Ловелас, чей род прекратился в 1736 году, что позволило Ричардсону ввести Ловеласа в свой роман и создать под этим именем тип. Все эти лица, выдвинувшиеся либо в области политики, либо на войне и прославившие собою Англию, смеялись и болтали. Это была сама история в домашнем халате.
Меньше чем за полчаса палата оказалась почти в полном составе. Дело объяснялось просто: предстояло королевское заседание. Зато необычными были оживленные разговоры. Палата, еще недавно погруженная в сонную тишину, загудела, как потревоженный улей. Пробудило ее от дремоты появление запоздавших лордов. Они принесли с собой любопытные вести. Странное дело: пэры, находившиеся в палате с начала заседания, не подозревали о том, что здесь произошло, тогда как те, что отсутствовали, знали обо всем.
Многие лорды приехали из Виндзора.
Уже несколько часов, как все происшедшее с Гуинпленом получило огласку. Тайна – та же сеть: достаточно, чтобы порвалась одна петля, и все расползается. Весть о происшествиях, известных читателю, вся история о пэре, найденном на подмостках, о скоморохе, признанном лордом, еще утром разнеслась по Виндзору в кругу приближенных королевы. Об этом заговорили сначала вельможи, затем лакеи. Вслед за королевским двором событие стало известно всему городу. События тоже имеют вес, и к ним вполне применим закон об ускорении падающего тела. Обрушиваясь на публику, они с невероятной быстротой вызывают всевозможные толки. В семь часов в Лондоне никто и понятия не имел об этой истории. В восемь часов в городе только и говорили что о Гуинплене. Лишь несколько пожилых лордов, прибывших до открытия заседания, ни о чем не догадывались, так как не успели побывать в городе, где о случившемся кричали на всех перекрестках: они провели это время в палате и ровно ничего не заметили. Они невозмутимо сидели на скамьях, когда вновь прибывшие взволнованно обратились к ним.
