Человек, который смеется - Гюго Виктор

– Каково? – спрашивал Френсис Броун, виконт Монтекьют, маркиза Дорчестера.

– Что?

– Неужели это правда?

– Что?

– Да «Человек, который смеется»!

– Что это за «Человек, который смеется»?

– Как, вы не знаете «Человека, который смеется»?

– Нет.

– Это клоун. Ярмарочный комедиант. Невероятно уродливый, такой уродливый, что его показывали в балагане за деньги. Фигляр.

– Ну и что же?

– Вы только что приняли его в пэры Англии.

– Вы сами – человек, который смеется, милорд Монтекьют.

– Я и не думаю смеяться, милорд Дорчестер.

Виконт Монтекьют знаком подозвал парламентского клерка, и тот, поднявшись с мешка, набитого шерстью, подтвердил их светлостям факт принятия нового пэра. Затем он сообщил подробности.

– Вот так штука, – сказал лорд Дорчестер, – а я все время проговорил с епископом Илийским!

Молодой граф Энсли подошел к старому лорду Юру, которому оставалось жить два года, так как он умер в 1707 году.

– Милорд Юр?

– Милорд Энсли?

– Вы знали лорда Линнея Кленчарли?

– Старого лорда? Знал.

– Того, что умер в Швейцарии?

– Да. Мы были с ним в родстве.

– Того, что был республиканцем при Кромвеле и остался республиканцем при Карле Втором?

– Республиканцем? Вовсе нет. Он попросту обиделся. У него были личные счеты с королем. Я знаю из достоверных источников, что лорд Кленчарли помирился бы с ним, если бы ему предоставили место канцлера, доставшееся лорду Хайду.

– Вы удивляете меня, милорд Юр! Мне говорили, что лорд Кленчарли был честный человек.

– Честный! Да разве честные люди существуют? Молодой человек! На свете нет честных людей.

– А Катон?

– Вы верите в Катона?

– А Аристид?[248]

– Его прогнали, и поделом.

– А Томас Мор?[249]

– Ему отрубили голову и хорошо сделали.

– И по вашему мнению, лорд Кленчарли…

– Был из той же породы. К тому же человек, добровольно остающийся в изгнании, просто смешон.

– Он там умер.

– Честолюбец, обманувшийся в своих расчетах. Знал ли я его? Еще бы! Я был его лучшим другом.

– Известно ли вам, милорд Юр, что в Швейцарии он женился?

– Что-то слыхал.

– И что от этого брака у него был законный сын?

– Да. Этот сын умер.

– Нет, он жив.

– Жив?

– Жив.

– Не может быть!

– Очень даже может быть. Это доказано. Засвидетельствовано. Официально признано судом. Зарегистрировано.

– В таком случае этот сын унаследует пэрство Кленчарли?

– Нет, не унаследует.

– Почему?

– Да потому, что он уже унаследовал. Дело сделано.

– Уже?

– Поверните голову, барон Юр. Он сидит за вами на скамье баронов.

Лорд Юр обернулся, но Гуинплен сидел, опустив голову, и лица его не было видно.

– Смотрите! – воскликнул старик, не видя ничего, кроме волос Гуинплена. – Он уже усвоил новую моду. Не носит парика.

Грентэм подошел к Колпеперу:

– Вот кто попался-то!

– Кто?

– Дэвид Дерри-Мойр.

– Почему?

– Он уже больше не пэр.

– Как так?

И тут Генри Оверкерк, граф Грентэм, рассказал Джону, барону Колпеперу, весь «анекдот», то есть историю о выброшенной морем и доставленной в адмиралтейство бутылке, о пергаменте компрачикосов, о королевском приказе, скрепленном подписью Джеффриса, об очной ставке в саутворкском застенке, о том, как отнеслись ко всем этим событиям лорд-канцлер и королева, об отречении от католических догматов в стеклянной ротонде, наконец, о принятии лорда Фермена Кленчарли в члены палаты перед началом заседания. Оба лорда старались разглядеть сидевшего между лордом Фицуолтером и лордом Эранделом нового пэра, о котором столько говорилось, но, так же как и лорду Юру и лорду Энсли, им это не удалось.

Отчасти случайно, отчасти потому, что об этом позаботились его восприемники, предупрежденные канцлером, Гуинплен сидел в тени, укрывавшей его от любопытных взоров.

– Где же он, где?

Все задавали этот вопрос, но никому не удавалось как следует рассмотреть нового лорда. Некоторые, видевшие Гуинплена в «Зеленом ящике», сгорали от любопытства, но все их усилия были тщетны. Иногда на балу старые вдовы благоразумно охраняют от нескромных взоров молодую девушку, так и Гуинплена заслоняли широкие спины пожилых, немощных и ко всему безучастных лордов. Старики, страдающие подагрой, мало интересуются тем, что не имеет к ним прямого отношения.

По рукам ходила копия записки в три строки, которую, как уверяли, герцогиня Джозиана прислала своей сестре, королеве, в ответ на предложение ее величества выйти замуж за лорда Фермена, нового пэра, законного наследника баронов Кленчарли. Вот ее содержание:

«Государыня!

Я согласна. Это даст мне возможность взять себе в любовники лорда Дэвида».

Внизу стояла подпись: Джозиана. Письмо это, настоящее или вымышленное, вызывало всеобщий восторг.

Молодой лорд Чарльз Окемптон, барон Мохен, из числа тех, кто не носил парика, с наслаждением читал и перечитывал эту записку. Льюис Дюрас, граф Фивершем, англичанин, отличавшийся чисто французским остроумием, с улыбкой поглядывал на Мохена.

– Вот это женщина! – воскликнул лорд Мохен. – На такой стоит жениться!

И тут два лорда, сидевшие рядом с Юрасом и Мохеном, услышали следующий разговор:

– Жениться на герцогине Джозиане, лорд Мохен?

– А почему бы нет?

– Черт возьми!

– Это было бы счастье!

– Это счастье делили бы с вами другие.

– Разве бывает иначе?

– Вы правы, лорд Мохен. Когда дело касается женщины, нам всегда перепадают крохи с чужого стола. Кто положил этому начало?

– Должно быть, Адам.

– Вовсе нет.

– Наверно, Сатана.

– Дорогой мой, – заметил в заключение Льюис Дюрас, – Адам только подставное лицо. Его надули, беднягу. Он взвалил себе на плечи весь род людской. Дьявол сотворил мужчину для женщины.

Натаниэль Крью, бывший пэром вдвойне, светским в качестве барона Крью и духовным в качестве епископа Дерхемского, сидя на епископской скамье, окликнул Гью Чолмлея, графа Чолмлея, известного законоведа.

– Возможно ли это?

– Вы хотите сказать – законно ли это? – поправил его Чолмлей.

– Принятие нового лорда совершилось не в зале палаты, – продолжал епископ, – хотя, как говорят, подобные примеры бывали и раньше.

– Да. Лорд Бошан при Ричарде Втором, лорд Ченей при Елизавете.

– И лорд Брогил при Кромвеле.

– Кромвель в счет не идет.

– Что вы обо всем этом думаете?

– Как вам сказать…

– Милорд граф Чолмлей! Какое же место будет занимать в палате молодой Фермен Кленчарли?

– Ваше преосвященство! Республика нарушила исконный порядок старшинства, поэтому пэрство Кленчарли занимает теперь место между пэрством Барнард и пэрством Сомерс, следовательно, при подаче мнений лорд Фермен Кленчарли будет говорить восьмым.

– Подумать только! Ярмарочный фигляр!

– Происшествие само по себе не удивляет меня, ваше преосвященство. Такие вещи случаются. Бывают еще более удивительные. Разве накануне Войны Алой и Белой розы первого января тысяча триста девяносто девятого года не высохла внезапно река Уза в Бедфорде? Но если может высохнуть река, то и вельможа может оказаться в подневольном положении. Улиссу, царю Итаки, приходилось браться за всякую работу. Фермен Кленчарли оставался лордом под оболочкой скомороха. Одежда простолюдина не умаляет того, в чьих жилах течет благородная кровь. Однако принесение присяги и принятие в члены палаты вне залы заседаний, хотя они и произведены вполне законно, могут все же вызвать возражения. Я полагаю, что нам необходимо сговориться, следует ли сделать по этому поводу запрос лорд-канцлеру. Через месяц-другой станет ясно, как нам поступить.