Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Страсть к свободе, которая даже в обмен на рай не соглашается отдать в рабство душу. Дерзкая игра, которая превыше любви и страдания, превыше смерти. Ломка старых мерок, даже самых священных, если в них уже тесно. Вот три великих клича Крита.
Три эти истории вызывают в душе бесхитростную радость вот почему: в историях этих действуют не философы и моралисты, в тиши и покое выстраивающие, а затем провозглашающие свои высокие и сложные теории, но простые люди, критские крестьяне, которые, следуя внутреннему порыву и не теряя привычного ритма, совершают восхождение на высочайшие вершины, доступные человеку, – к свободе, к презрению смерти, к созданию нового закона. Здесь являет себя благороднейшая природа человека. Потому что видно, как двуногий скот, следуя по иным, отличным от интеллектуальных, путям, сумел стать человеком. Таким образом, путь на роковую интеллектуальную Голгофу становится более ответственным. Потому что, смотря на критян, понимаешь: если ты не станешь человеком, то виноват в этом ты и только ты. Ведь если этот высокий вид, Человек, существует, если он появился на земле, то твое падение и малодушие не имеют уже никакого оправдания.
На Крите душа, не желающая обманывать ни себя, ни других, как нигде более, встречается лицом к лицу с одногрудой богиней, не делающей поблажек никому, не садящейся на колени ни к богу, ни к человеку, – с Обязанностью.
Несколько дней бродил я по дорогим сердцу старым пристанищам моей юности. Я гулял у моря, где под вечер дул тот же свежий ветерок, который касался моих волос, когда они были еще черными. Так же пахло жасмином, базиликом и майораном, когда я прогуливался вечерами по узеньким улочкам, и через открытые двери было видно, как девушка поливает во дворе вазоны…
Бессмертна юность воздуха, запаха, моря. Постарели только дома да мои давние друзья. Многих не узнал я, многие не узнали меня. Они смотрели на меня, и было видно, что я кого-то напоминаю им, но вот кого? Вспоминать им было лень, и они проходили мимо. Только один из них, увидав меня, остановился и, оторопев от неожиданности, раскрыл объятия.
– Это ты, старый дружище?! – воскликнул он. – Ты?! Как ты изменился!
Упитанный, держа во рту пустую трубку, чтобы вдыхать запах и, обманывая таким образом самого себя, бросить курить, мой старый закадычный друг, – третий из основателей «Филики Этерии», – обнимал, ощупывал и снисходительно разглядывал меня.
– Как ты похудел! Как помрачнел! Щеки запали, лоб весь в подъемах и ухабах, брови колючие, как тернии, а глаза мечут огонь. Что с тобой? Все еще горишь? Все еще странствуешь по миру? До каких пор?
– Пока буду жив. До тех пор, когда не смогу больше меняться, стану блаженным, умершим, с погасшей трубкой во рту и буду насмехаться над людьми.
– Это я постарел? Это я умер? – воскликнул друг и засмеялся шипящим презрительным смешком.
Я не стал отвечать. Чувство печали и негодования против старого друга внезапно овладело мной. Как я любил его! С какой уверенностью и порывом разрушали мы старый мир и строили новый, когда с божественной и комичной заносчивостью юности бродили до самого рассвета по улицам Мегало Кастро! Нам было тесно в стенах нашего маленького города, в идеях, которым учили нас учителя, в привычных радостях и честолюбивых устремлениях людей. Мы все говорили: «Сокрушим границы!» Какие границы? Мы и сами того не знали. Только широко разводили руки в стороны, словно задыхаясь.
И вот друг мой опустил руки, стал дышать спокойно, и если у него и есть какое недозволенное желание, он пытается избавиться от него, куря трубку без табака.
– Что это потянуло тебя в Россию? – спросил меня отец вечером, в первый день моего приезда.
Он смотрел на меня исподлобья, с трудом сдерживая гнев. Вот уже годы, он все ждал, что я открою контору, буду ездить по селам, заведу себе крестников, кумовьев и множество друзей, а затем выставлю свою кандидатуру и меня изберут в парламент. А вместо этого я странствую по свету и, как он слышал, пишу книги. «Что еще за книги? – спросил он во время последней нашей встречи. – Сказки, любовные посланья да причитанья? И не стыдно?! Только скопцы да монахи пишут. Стань, наконец, на свое место, – ты ведь мужчина, так и занимайся мужской работой!»
Поэтому теперь он искоса взглянул на меня и прошипел:
– Может, чего доброго, большевиком стал? Ни Бога, ни родины, ни чести, – добро пожаловать, собаки!?
Я решил, что это самый подходящий момент рассказать ему о событиях в России и о новом мире, который строят там. И вот я принялся простыми словами объяснять, что там нет ни богатых, ни бедных, что все там работают и все едят, что нет там больше господ и рабов, все там – хозяева, новое человеческое общество, высшая мораль, самая честная честь, новое поколение. Россия идет впереди, указывая путь, а весь мир следует за ней, чтобы справедливость и счастье воцарились, наконец, на земле.
Я разошелся, принялся проповедовать, а отец молча слушал меня, крутил закрутку, комкал ее и снова крутил, так и не решившись закурить. «Слава Богу, – подумал я. – Понял».
Вдруг он взволнованно вытянул руку. Я замолчал. Отец покачал головой и сказал:
– Все то, что ты говоришь, – доброе и святое дело. Только будет ли так?
Это значило: говори себе, говори, если не надоело. Все это – пустые слова, от которых и не холодно и не жарко. Но смотри, несчастный, не вздумай претворять их в действие!
И правда, – хорошо было бы, если бы я смог претворить их в действие. Но я боялся, что не смогу. Дикая сила моего рода угасла во мне, пиратский корабль прадеда затонул, действие стало словом, кровь – чернилами, и вместо того, чтобы идти в битву, сжимая копье, я сжимал маленькую авторучку и писал. Контакт с людьми плохо влиял на меня, уменьшал мою силу и любовь. Только когда, оставаясь наедине с собой, я размышлял о судьбе человеческой, сердце мое переполнялось состраданием и надеждами.
Но теперь, возвратившись из космогонической мастерской Советской России, я набрался отваги. «Разве человек не может одолеть собственное злополучие и недостатки? – говорил
