Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Я радовался, что был человеком, – человеком и греком, – и мог без извращающего вмешательства абстрактного мышления, но порывом души чувствовать Эгейское море моим отцовским наследием, мог плавать от острова к острову, от счастья к счастью, не выходя за пределы души моей. Словно пушистая грудка куропатки, сияли эти божественные острова, играя и меняясь каждое мгновение в тени и на свету – то темно-коричневые, то посыпанные золотой пылью, густо усеянные розами утром, пречистыми лилиями – в полдень и теплыми фиалками в час заката.
Пятнадцать дней длилось это своего рода свадебное путешествие, и когда я возвратился в домик на берегу, мысли мои упорядочились, а сердце билось умиротворенно. Христос, Будда и Ленин, три любимые великие корсары моей жизни, не исчезли, но мерцали в полумраке памяти, словно декоративные иероглифы с высоким, уже устаревшим смыслом.
Ни одна интеллектуальная проблема не сбила меня с пути в продолжение всего путешествия. И во время сна ни одно сновидение не явилось напомнить, что мне надлежало успокоить творческие тревоги, а успокоить их я не мог. Зрением, слухом, обонянием воспринимал я с беззаботной простотой мир. Словно душа стала телом и тоже счастливо воспринимала видимый мир зрением, слухом, обонянием.
Как-то два древних живописца поспорили, кто из них вернее изобразит зримый мир. «Сейчас я докажу, что я – более искусен», – сказал один и показал нарисованный им занавес. «Отодвинь-ка занавес, поглядим на картину», – сказал его соперник. «Занавес и есть картина», – ответил, засмеявшись, первый художник.
В течение всего этого путешествии по Эгейскому морю я глубоко чувствовал, что воистину занавес и есть картина. Горе тому, кто разрывает занавес, чтобы увидеть картину: он не увидит ничего, кроме хаоса.
Еще несколько дней я оставался погружен в суровое молчание одиночества. Была весна, и я сидел под цветущим лимонным деревом во дворе, то и дело повторяя слова, услышанные на Афоне:
Молвил я миндальному древу: «Сестра, скажи мне о Боге». И расцвел миндаль.
Воистину, таков, должно быть, и есть Бог – расшитый цветами, птицами, человеческими образами занавес. Этот мир – не одеяния его, как я полагал некогда, а он сам. Образ и сущность есть одно. Из паломничества по Эгейскому морю я возвратился с ценной добычей – убежденностью в этом. Зорбас знал это, но не мог выразить словами, и потому выражал танцем. О, если бы я мог сделать этот танец словом!
И едва я подумал так, в мысли мои пришло озарение, и я узрел: столько лет искал я Бога и не видел, что Он – передо мною. Словно жених, будто бы потерявший обручальное кольцо, встревоженно ищет его всюду и не может найти, а оно – у него на пальце.
Одиночество, тишина и Эгейское море втайне сострадательно трудились внутри меня, помогая друг другу. Время, – еще один мой помощник, – проходило надо мной, и зерно внутри меня созревало. Я тоже впрягся в вечное колесо вместе с птицами и звездами и, думаю, впервые почувствовал, что подлинная свобода есть ярмо Бога, то есть гармонии.
Творчество – чарующая охота, полная сомнений и сердцебиения, как и любовь. Всякий раз поутру, когда я выходил на эту чудодейственную охоту, сердце мое сильно стучало, полное тревоги, любопытства и странной люциферовской гордыни, которая, – не знаю, как и почему, – напоминала глубокое невыразимое унижение. Потому что с первых же дней, совершенно о том не задумываясь, я с ужасом понял, что есть та незримая, а может быть, и несуществующая птица, за которой я охотился. В горах было множество куропаток, на дорогах – горлиц, на озерах – диких уток, но мимо всей этой вкусной летающей дичи я с презрением проходил в погоне за неуловимой птицей, крылья которой время от времени шумели в сердце моем, и которая была сотворена пока что из одних только крыльев, и которой я пытался дать осязаемое тело и схватить.
Поначалу я не мог дать ей имя, а может быть, и не желал, потому что знал: имя держит душу в темнице, сжимает ее, чтобы она могла уместиться в слове, и оставляет вне имени все то невыразимое, самое ценное и незаменимое, что имеет душа.
Но вскоре я понял, что эта безымянность весьма затрудняет охоту, потому что я не мог определить местонахождение птицы и устроить засаду. Всюду в воздухе, всюду и нигде мерещилось мне невидимое существо. Человек не выносит абсолютной свободы, – такая свобода повергает его в хаос. Если бы человек мог рождаться с абсолютной свободой, его первейшим долгом, – если только он желал быть полезным на земле, – было бы ограничить такую свободу. Человек может действовать только на определенном, ограниченном пространстве. Стало быть, я должен был подчиниться этому человеческому бессилию, если только желал преодолеть его. Так, с горьким сознанием, что я ограничиваю свои желания, я был вынужден дать имя таинственной птице, за которой гонялся. Имя с подвижными, насколько это возможно, границами, загородку, насколько это возможно, прозрачную, чтобы можно было видеть, пусть даже смутно, что происходит за этим именем и вокруг него.
Необходимость эта совершала во мне свою тайную работу днем и ночью: к счастью, разум мой того не знал, – это происходило втайне от него. Однажды утром я проснулся, и имя птицы неожиданно и грозно засияло в воздухе: это была не птица, это был клич из бесчисленного множества уст. Я сразу же узнал его: за этим кличем я гонялся, ради него мучился и боролся – Клич будущего. Для него я был рожден, а все прочее – мои радости и горести, путешествия, достоинства и недостатки – все это было только движением к этому Кличу. Христос, Будда и Ленин были остановками в пути, – я должен был пройти их, они были отметками полета таинственной птицы, были крикунами-загонщиками, помогавшими мне определить местонахождение Клича.
Стало быть, ничего не пропало зря? Мои духовные странствия и блуждания, каждое отдельно взятое, казались потерянным временем и неокрепшей, сумбурной мыслью. Но все вместе, – теперь я видел
