Последнее искушение - Никос Казандзакис

Путник присел на скамью, взял обеими руками чашу.

– Все знают меня, – сказал он с гордостью. – Все паломники побывали в моей таверне – должно быть, и ты побывал там, мастер Лазарь. Но ты не уходи в сторону. Я спрашиваю: ты слышал о Пилате, о Понтии Пилате? Видел его когда-нибудь?

Арапчонок вышел из дому, прислонился к дверному косяку и стал слушать.

– Словно в тумане, – ответил Иисус, пытаясь вспомнить. – Словно в расплывчатом тумане припоминаю что-то. Пара холодных глаз пепельного цвета, напоминающих соколиные перья, презрительный смех и золотой перстень. Ничего больше не помню. А еще серебряный таз, который приносили ему, чтобы мыть руки. Ничего больше. Это было как во сне, как иней в мыслях – взошло солнце, и он исчез. Но теперь, когда ты напомнил, Киренянин, я припоминаю: он изрядно мучил меня во сне.

– Будь он проклят! Я слышал, что для Бога сон имеет больше веса, чем свершающаяся среди бела дня действительность. Так вот, Бог покарал Пилата: его распяли!

– Распяли! – воскликнул Иисус.

– Чего ты ввстревожился? Так ему и надо! Вчера на заре его обнаружили распятым. Он, видишь ли, потерял рассудок. Глаз не мог сомкнуть, все поднимался с постели, брал таз, всю ночь напролет мыл руки и кричал: «Я мою, умываю руки! Я не виновен!» Но кровь никак не сходила с его рук, он снова набирал воду и снова принимался за умывание… Выйдя из дворца, он бродил по Голгофе, не в силах обрести покоя… С ним было двое верных слуг – мавров, которым он приказывал каждый вечер: «Возьмите плеть и стегайте меня!» Он собирал тернии, делал из них венки и затягивал их у себя на голове, так что кровь хлестала.

– Припоминаю… Припоминаю… Припоминаю… – шептал Иисус, время от времени бросая украдкой взгляд на арапчонка, который слушал, прислонившись к косяку.

– А затем он ударился в пьянство, стал шататься по тавернам, заглядывал и ко мне, напивался, становился петухом, становился свиньей… Жена его стала испытывать к нему отвращение и оставила его, а затем пришел приказ из Рима и его схватили… Ты слышишь, мастер Лазарь? Что это ты вздыхаешь?

Иисус опустил голову, уставился взглядом в землю и не отвечал. Арапчонок снова наполнил чашу Симону Киренянину.

– Замолчи, – тихо шепнул он ему на ухо. – Уходи!

Но Симон разозлился.

– Чего это мне молчать? Короче, чтобы не тратить лишних слов: вчера на заре твоего прекрасного Пилата обнаружили распятым на Голгофе!

Иисус вдруг почувствовал режущую боль в сердце, словно его кололи там копьем. Четыре голубые отметины на его руках и ногах набухли и побагровели.

Мария увидела, как он побледнел, подошла к нему и стала гладить колени.

– Ты устал, любимый, – сказала она. – Пойдем в дом, приляг.

Солнце уже закатилось. В воздухе стояла прохлада. Арапчонок схватил за руку Симона, который совсем уже захмелел, устал от собственной болтовни и начал было засыпать, дал ему пинка, поднял на ноги и потащил прочь из селения.

– Ты сболтнул лишнего. Уходи! – гневным голосом сказал арапчонок, указывая на дорогу к Иерусалиму.

Встревоженный арапчонок возвратился домой. Иисус лежал на верстаке, уставившись в потолочное окно. Марфа готовила ужин, а Мария кормила грудью недавно появившегося на свет младенца и молча смотрела на мужа. Вошел арапчонок. Глаза его сверкали от гнева.

– Ушел. Он совсем захмелел, не соображает, что говорит.

Иисус повернулся и встревоженно посмотрел на арапчонка, закусив губы, чтобы те невзначай не заговорили.

Он снова взглянул на арапчонка, словно прося помощи, но тот приложил палец к губам и сказал с улыбкой:

– Спи. Спи…

Иисус закрыл глаза, губы его разжались, складки на лбу разошлись. Он уснул. А рано утром на следующий день он проснулся с чувством радости и облегчения, словно спасшись от смертельной опасности. Арапчонок тоже проснулся и, молча посмеиваясь, убирал мастрскую.

– Что ты смеешься, арапчонок? – спросил Иисус, прищурив глаз.

– Люди вызывают у меня смех, Иисусе Назарей, – ответил тот тихо, чтобы не слышали женщины. – Что за ужасы являются ежеминутно в ваших мыслях! Справа – пропасть, слева – пропасть, позади – пропасть, и только впереди – натянутая над хаосом веревка!

– Какое-то мгновение, – тоже посмеиваясь, сказал Иисус, – мой разум раскачивался на этой, как ты говоришь, веревке и чуть было не свалился в хаос. Но я спасся!

Вошли женщины, разговор перешел на другое, загорелся огонь в очаге, день начался. Во двор ворвалась целая орава детишек и стала играть в жмурки.

– Мария, сколько у нас детей? – спросил, засмеявшись, Иисус. – Марфа, двор уже битком набит, нужно или расширять дом, или перестать плодиться.

– Расширим дом, – ответила Марфа.

– Скоро они уже будут карабкаться во дворе по стенам и по деревьям, словно белки. Мы объявили войну смерти, Мария. Да будет же благословенно женское чрево, словно чрево рыбы, наполненное икринками, каждая из которых станет человеком! Смерти не одолеть нас.

– Смерти не одолеть нас, любимый, только бы с тобой ничего не случилось, – ответила Мария.

Иисус был в приподнятом настроении, ему захотелось подразнить ее. Да и вообще Мария, которая стояла перед ним и причесывалась, не успев как следует проснуться, очень уж нравилась ему в то утро.

– Мария, неужели ты никогда не задумывалась о смерти, не просила милости у Бога, неужели тебя не тревожит, что будет с тобой в ином мире? – спросил он.

Мария тряхнула длинными волосами и засмеялась.

– Это мужские заботы, – сказала она. – Нет, я не прошу милости у Бога, я – женщина и прошу милости у мужчины. Я не собираюсь стучаться во врата Божьи, вымаливая вечные радости в Раю. Любимый мужчина в моих объятиях, и другого Рая мне не нужно. А вечные радости – для мужчин.

– Вечные радости для мужчин? – повторил Иисус, лаская обнаженное плечо Марии. – Тесен круг земной, милая супруга. Разве можно замкнуться в нем, не помышляя ни о каком выходе?

– Только пребывая в установленных пределах, счастлива женщина, и тебе это известно, Учитель, ибо женщина – сосуд, а не источник.

Во двор вбежала Марфа.

– Какой-то человек ищет наш дом. Он направляется сюда. Тучный, приземистый, горбатый, голова гладкая, как яйцо. Катится к нам, семеня на своих ножках.

Вошел запыхавшийся арапчонок.

– Не нравится мне его лицо, лучше запру дверь. А то еще и этот заявится, чтобы перевернуть все вверх дном.

Иисус недовольно глянул на арапчонка.

– Чего это ты испугался? Кто он такой, чтобы его бояться? Открой дверь!

Арапчонок прищурил глаз и тихо сказал:

– Прогони его!

– Почему? Кто это?

– Прогони его. Не задавай