Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Восхищение охватило меня. Я с восторгом смотрел на друга. Он вошел в область смешного, но миновал ее, и добрался до трагичных пределов безумного, а теперь вот, возвращался обратно и сидел передо мною в изнеможении.

Он поднялся, подошел к двери, посмотрел на море и утер пот, крупными каплями катившийся по лбу.

– Ну, а теперь что? – спросил он меня. – Что теперь делать?

– Позови попа на похороны, и пойдем прогуляемся у моря, – ответил я.

Я обнял его. Рука его дрожала. Мы сняли туфли и носки и босиком бродили по берегу, ощущая морскую свежесть. Он молчал, но чувствовалось, что свежесть и спокойный плеск моря действовали на него успокаивающе.

– Мне стыдно… – тихо сказал он, наконец. – Стало быть, душа не всемогуща?

– Еще нет. Но станет, – ответил я. – Огромная отвага – желать превзойти границы сил человеческих. Но огромная отвага также и бесстрашно признать существование этих границ, не впадая при этом в отчаяние. Мы будем биться, будем биться головами о прутья темницы, множество голов будут разбиты вдребезги, но настанет день, когда и прутья эти будут сломаны!

– Мне хотелось бы, чтобы эти прутья разбила моя голова, – сказал он и упрямо швырнул в море крупную гальку.

– Я! Я! – крикнул он. – И никто другой!

Я улыбнулся. «Я! Я!» – это была страшная темница моего друга без окон и без дверей.

– Что есть высочайшая вершина, на которую может подняться человек? – сказал я, желая утешить его. – Преодолеть собственное «я». Когда мы поднимемся на эту вершину, только тогда и обретем спасение, Ангелос.

Он не ответил. Только яростно ударил пяткой волну.

В воздухе между нами нависла тяжесть.

– Пошли обратно, – сказал он. – Я устал.

Он не устал, но был зол.

На обратном пути мы не обменялись ни словом. Шли быстро. Поднялся ветерок, море стонало, в воздухе пахло солью.

Придя домой, словно изгоняя зло заклятием, я протянул руку в сторону богатой библиотеки друга и сказал:

– Давай я закрою глаза и возьму первую попавшуюся книгу. Она и решит.

– Что решит? – раздраженно отозвался он.

– Что завтра делать будем.

Я закрыл глаза и взял на ощупь книгу. Друг выхватил ее у меня из рук и раскрыл. Это был большой фотоальбом: монастыри, монахи, звонницы, кипарисы… Кельи над пропастью, а внизу – свирепое море.

– Святая Гора! – воскликнул я.

Лицо друга засияло.

– Этого я и желал! – воскликнул он. – Многие годы желал я этого. Поехали!

Он широко развел руки в стороны и заключил меня в объятия.

– Ты готов? – спросил друг. – Наденем наши железные сапоги, – разве мы с тобой не драконы? Наденем наши железные сапоги и пройдем по Святой Горе.

Шел дождь. Вершина Афона скрылась, укутанная густым туманом. Море было спокойное, густое, грязное. Монастырь между почерневших от дождя каштанов сиял ослепительной белизной. Дождь тихо поливал землю, и небо опустилось к самым верхушкам деревьев. Несколько монахов на пристани мокли под дождем, словно кипарисы.

Рядом с нами, в челне, который вез нас в небольшую гавань Святой Горы – Дафну, два монаха вели разговор.

– Слушаешь его пение, и забываешь про все на свете. Голос его милее отца с матерью, – сказал младший – с редкой черной бородкой и тяжелой котомкой под мышкой.

– Да что ты говоришь! – отвечал другой. – У нас в монастыре есть дрозд, который поет: «Господи, воззвал я» и «Христос воскрес» да так, что с ума можно сойти. Мы зовем его «отец Дрозд». Он и в церковь с нами ходит, и пост соблюдает.

– Это, должно быть, не дрозд, отче Лаврентий, – ответил задумчиво молодой. – Не дрозд…

Мы ступили на святую землю. Монахи на пристани осматривали прибывших одного за другим опытным взглядом, – не прячется ли среди них переодетая в мужское платье женщина? Вот уже тысячу лет Святая Гора посвящена Пречистой Деве, но ни одна женщина не ступила на землю ее, женское дыхание ни разу не осквернило здесь воздух. И ни одно животное женского пола – ни овца, ни коза, ни курица, ни кошка. Только мужское дыхание оскверняют его.

Два монаха – наши попутчики – шли за нами, нагруженные, как мулы. Ускорив шаг, они догнали нас.

– Паломники? – спросил молоденький монах и улыбнулся. – Да поможет вам Ее милость!

Пустынники всегда падки на разговоры. Они разошлись, рассказывая о чудесах, о святых мощах и об аскетах, которые молятся, воздев руки над пропастью.

– Пока они держат руки воздетыми, не бойтесь, – мир не рухнет, – сказал молоденький. – Это они поддерживают мир, потому он и не рушится.

– Правда, что ни одна женщина никогда не ступила на Святую Гору? – спросил я.

– Никогда! Никогда! – ответил старший, сплюнул и пробормотал. – Изыди, сатана!

– Случается, что какая-нибудь женщина, набравшись отваги, переодевается мужчиной и высаживается на пристани, но монахи-стражи тут же распознают и изгоняют ее.

– Как же они распознают? – спросил мой друг и засмеялся.

– По запаху, – ответил молоденький. – Вот, спросите старца, – он тоже был когда-то стражем на пристани.

– Неужто женщины пахнут по-другому, святой отец? – обратился мой друг к старому монаху. – Ну, и как же тогда?

– Как куницы смердящие, – ответил старик и ускорил шаг.

Дождь пошел на убыль: видать, ветер прошел по верхним слоям воздуха, отчего тучи разошлись, и слегка выглянуло солнце. Лик земной, все еще орошенный слезами, сразу же улыбнулся, и явившаяся вместе с солнцем очень бледная радуга повисла в воздухе, словно вновь примиряя небо с промокшей землей.

– Пояс Царицы Небесной! – воскликнули оба монаха и перекрестились.

С котомками за плечами, опираясь на толстые посохи из каменного дуба, мы поднимались между густых зарослей полуголых каштанов, тростника и широколистого лавра по мощенной булыжником дороге в Карии. В воздухе был разлит, – так нам показалось, – запах ладана: мы словно вошли в огромную церковь, где были и море, и каштановые леса, и горы, а надо всем этим, вместо купола, распахнуто небо.

– Что это мы замолчали? – обратился я к другу, желая прогнать молчание, становившееся уже тягостным.

– Мы разговариваем, – ответил друг, легко коснувшись моего плеча. – Разговариваем, но на языке ангелов, который есть молчание.

И затем вдруг, словно разозлившись, добавил:

– Да что тут говорить?! Что здесь прекрасно, что души наши распахнули крылья, готовые воспарить, что мы – на пути, ведущем в Рай? Все это пустые слова! Молчи лучше!

Пара дроздов взлетела с орешника, промокшие ветви задрожали, и капли дождя обрызгали нам лица.

– У птиц тоже есть свои монахи – дрозды, – сказал старший монах. – Афон ими полон.

– А звезды что тоже имеют своих монахов, отче Лаврентий? – спросил молоденький.