Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Я пытался определить даже не то, какова объективная цель жизни, потому как догадывался, что это невозможно и вообще тщетно, но то, какую цель должен поставить я сам, в соответствии с потребностями моего духа и моей души. Такова ли, действительно, цель жизни или нет, в то время особого значения для меня не имело: важно было найти, создать себе цель, которая соответствовала бы мне самому, и, стремясь к ней, максимально развивать свои устремления и способности. Потому что я мог бы уже гармонично взаимодействовать с окружающим миром.

Если такого рода метафизические тревоги являются для юноши болезнью, я в то время был тяжело болен.

В Афинах была пустота. У друзей моих и ум, и сердце иссушили заботы о повседневной жизни.

– У нас нет времени думать… – сказал мне один из них.

– У нас нет времени любить… – сказал другой.

– Цель жизни тебя интересует? Только зря время теряешь, бедняга! – смеясь, сказал третий.

И мне вспомнился ответ крестьянина на мой страстный вопрос о пролетевшей над нами голубой птице. Он насмешливо глянул на меня и сказал: «Тебе-то какое дело, бедняга? Она несъедобная!»

А один гуляка встрепенулся, глянул на меня с сарказмом и сказал:

Я песенку тебе спою, мораль ее простая:

Жрать, пить, из зада выпускать – такая жизнь людская!

Интеллектуалы погрязли в мелочной зависти, мелких дрязгах, сплетнях и высокомерии. Я начал писать, чтобы разрядиться, чтобы дать выход крику души, поднимался на Дексамени, где находилось большое опасное осиное гнездо литераторов, садился в углу и слушал. Я не занимался сплетнями, не был завсегдатаем таверн, не играл в карты, – я был несносен. Первые три мои трагедии, вынашиваемые внутри, заставляли меня страдать. Будущие стихи были еще музыкой и пытались, преодолев гул, стать словом.

Три великих образа – Одиссей, Никифор Фока, Христос – мучительно пытались обрести внутри меня лицо свое, покинуть мою утробу и обрести свободу, чтобы и я обрел свободу. На протяжении всей моей жизни великие героические души повелевали мною. Возможно, потому, что в детстве я с таким пристрастием читал жития святых, стремясь тоже стать святым. А позже с каким пылом увлекся я чтением о героях – завоевателях, первооткрывателях, Дон Кихотах! И когда мне случалось встретить личность, сочетавшую в себе героизм и святость, она становилась для меня образцом человека. Однако сам я, будучи не в силах стать ни тем, ни другим, пытался посредством писаний утешиться в непригодности своей.

«Ты – козочка, – часто говорил я своей душе, стараясь смеяться, чтобы не разразиться рыданиями. – Ты – козочка, злополучная душа моя. Ты голодаешь и вместо того, чтобы есть мясо с хлебом и пить вино, берешь ворох чистой бумаги и пишешь: мясо, хлеб, вино. И питаешься бумагой».

И вот однажды засиял свет. Я нашел себе убежище в Кефисии – в полном уединении маленького домика среди сосен. Человеконенавистником я никогда не был: я всегда любил людей, но издали, и когда кто-нибудь приходил повидать меня, во мне просыпался критянин и я устраивал праздник, принимая гостя. Некоторое время я радовался, слушал его, вникал в его тревоги, и если только мог чем-то помочь, помогал с удовольствием. Но если разговоры и встречи слишком затягивались, я отстранялся, желая остаться в одиночестве. И люди чувствовали, что я не испытывал потребности в них, что мог вполне обойтись без общения с ними, и никогда не могли простить мне этого. Очень с немногими из людей мог я проводить длительное время, не чувствуя дискомфорта.

Но однажды свет засиял. Я встретил в Кефисии юношу моего возраста, которого непрестанно любил и уважал и который стал одним из тех немногих, чье присутствие было для меня более приятно, чем отсутствие. Он был очень красив и знал это. Он был великим лирическим поэтом и знал это. Он написал большую восхитительную песню: поэтическая атмосфера, стих, язык, волшебная гармония, – я ненасытно читал и наслаждался. Это был поэт из рода орлов, – первым же взмахом крыльев он достигал вершины. Позднее, когда ему захотелось писать прозу, я убедился, что он, действительно, был орлом: когда он не летал, но старался шагать по земле, он становился тяжелым и неуклюжим, как шагающий орел. Его стихией был воздух. Крылья у него были, сильного разума не было: он видел далеко и расплывчато. Мыслил он образами, и поэтические сравнения были для него непоколебимыми логическими аргументами. Когда он путался в мыслях и не мог найти выхода, яркий образ вдруг вспыхивал в нем, или же он разражался раскатистым смехом и так спасался.

Он обладал ярко выраженным аристократизмом, редким изяществом и благородством. Видя, как он говорит, неистово сверкая голубыми очами, или слыша, как он декламирует свои песни так, что окна в доме звенели, становилось понятно, какими были древние рапсоды, которые в венке из виноградных листьев или фиалок странствовали из дворца во дворец, укрощая песней своей людей, бывших тогда еще животными. Воистину, едва увидев его, с первой же минуты я почувствовал, что юноша этот – честь для рода человеческого.

Мы сразу же, нежданно стали друзьями. Оба мы были столь непохожи друг на друга, что сразу же почувствовали, что нам друг друга недостает, а вместе мы составляем завершенного человека. Я – жесткий, немногословный, крепкий орешек из народа, с множеством вопросов, с метафизическими волнениями: яркая поверхность не могла ввести меня в обман, за прекрасным ликом мне угадывался череп. Совершенно чуждый наивности, не уверенный ни в чем, я не родился принцем, но упорно пытался стать им. Он – жизнерадостный, высокопарный, уверенный, с аристократическим телом, с наивной и дающей силу верой в свое бессмертие. Он был уверен, что родился принцем, и не испытывал нужды страдать и мучительно трудиться, чтобы стать им, не стремился к вершине, потому как пребывал, – в этом он был уверен, – на вершине. Он был уверен, что является единственным и незаменимым, не принимая никакого сопоставления себя с кем-либо из живых или мертвых великих творцов, и эта наивность придавала ему огромную самоуверенность и силу.

Однажды я сказал ему, что когда пчелиная матка в день своей свадьбы поднимается в воздух, следом летит целое войско трутней, пытаясь настигнуть ее, и только один, жених, догоняет и соединяется с ней, а все остальные падают долу и дохнут.

– Все женихи умирают довольные, потому что все они ощутили, словно став единым целым, брачное ликование жениха, – сказал я.

Но друг мой разразился громовым смехом:

– Вот этого я совсем