Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– И какое же?

– Обезьяна. Мы еще на полпути, в состоянии человекообезьяны. Потерпи.

– Бог может терпеть, – что для Него время? Он бессмертен. А человек?

– И человек бессмертен, – ответил я. – Но не полностью: то, что в нем бессмертно, может терпеть.

Мы встали из-за стола, спустились к берегу. Солнце клонилось к закату. Ни один листок не шелохнулся. Две чайки, сложив крылья, счастливо толкали морские волны белыми грудками.

– Должно быть, муж и жена, – сказал мой друг, с восторгом глядя на птиц.

– Или два друга, – сказал я, поднял гальку и швырнул в них, чтобы разлучить.

Теперь, в старости, читая этот давний путевой дневник, я вижу наши былые донкихотские походы с рыхлым копьем, изъеденным шашелем щитом, шлемом из таза цирюльника, с благородными устремлениями и ветром в голове и не могу удержаться от улыбки. Слава юноше, который считает своим долгом заново сотворить мир, создать его в согласии с добродетелью и справедливостью, более согласным с сердцем своим, и горе тому, кто начинает жизнь не с безумия.

Мы ходили по Афону, и чем больше дышали его воздухом, тем больше исполнялись огня и силы сердца наши. Боже мой, каких только решений не принимали мы тогда, каких клятв не давали! Как мы ходили из монастыря в монастырь, легко прыгая по скалам и чувствуя, – не в воображении, но всем телом! – что крылья ангелов поддерживают нас. Несомненно, это и есть атмосфера, порождающая иной раз безумие, а иной раз – святость и героизм. Никогда больше за все навалившиеся затем годы, никогда больше мы – мой друг и я – не заводили разговор об этих святых донкихотских часах. Словно стыдясь не того, что ослабело это пламя, – ничуть оно не ослабело! – но того, что силы наши оказались меньшими, чем желание: мы все еще хотели, всегда хотели создать новый, лучший мир, но видели, что не можем. Я признавал это, друг же мой скрывал в течение всей своей жизни, потому он и терзался втайне больше, чем я.

Только однажды вечером, много лет спустя, когда мы вышли из женской обители на острове Спецес, и из моря поднялась уже совсем полная печальная луна, я сказал: «Помнишь, Ангелос?..» Он побледнел, понял, что мне вспомнилась святогорская луна, приложил руку к устам моим, сказал: «Молчи!» и зашагал быстрее.

Я снова склоняюсь над старым путевым дневником.

Каракал. Облака скрыли вершину Афона и подножье его, и только посредине остался широкий свободный пояс – сверкающие снега. Начались проливные дожди. Проводник устремляется вперед и стреляет из ружья: из-за елей раздается праздничный колокольный звон в монастыре, и настоятель со своим длинным посохом в сопровождении эпитропов выходит на порог приветствовать нас.

Мы входим в трапезную – узкую и длинную, с колоннами, выкрашенными в голубой и черный цвета. Настоятель – строгий, немногословный, чернобородый, – садится во главе стола. Над ним – суровый, насупившийся, черной и зеленой красками нарисованный Христос. Высоко вверху, на небольшом амвоне чтец – бледный монашек – монотонным голосом, словно исполняя псалмы, читает жития святых. Все молча склонились над тарелками. Настоятель порывисто прикасается к хлебу и еде. Неожиданно справа от него трижды звонит маленький колокольчик. Все вскакивают, так и не окончив еду и продолжая жевать. Спешно подходит стольник, кается пред настоятелем и получает благословение. Затем кается чтец и просит прощения, если чтение было плохим. На небольшом подносе несут Возвышение – кусок хлеба, от которого каждый щиплет крошку и вкушает, словно святое причастие.

Ночью мы долго не можем уснуть и все разговариваем. Говорим, что настал час, мир созрел для новой любви Христа. Когда минувшим днем мы спросили монаха, встреченного у монастырского кладбища, почему у входа на кладбище Христа изображают всегда распятым, а не так, как следовало бы, – воскресающим, монах рассердился: «Наш Христос – Христос распятый. Разве в Евангелии Христос хоть раз смеется? Он всегда стонет, подвергается бичеванию и плачет. Всегда его распинают». И мы, не в силах уснуть, говорили друг другу:

– Пришло время сделать так, чтобы Христос смеялся. Не плакал больше, не подвергался бичеванию и распятию. Чтобы он соединил в себе и уподобил себе сильных и радостных богов Эллады. Пришло время иудею Христу стать эллином.

– Мы сделаем его эллином! – сказал мой друг, поднимая руку, словно давая клятву.

– Мы! – отозвался я, и в то мгновение мне казалось, что ничто не может противостоять душе человеческой.

– Мы никогда не расстанемся! – воскликнул мой друг. – Запряжемся, как два быка, в одно ярмо и вспашем землю!

Прошли годы, и мы увидели, что запряглись, как быки, в ярмо и вспахали воздух.

Филофей. Чудесная прогулка в сумерках. Изящные, высокие и стройные тополя, увитые плющом. Отвратительный монах – костлявый, рыжеволосый, болтливый Иоанникий без устали рассказывал нам о своей бесноватой сестре Каллирое. И в него тоже якобы вселились два демона, – одного звали Ходжа, другого – Исмаил. Эти распроклятые строили козни Богу, строили козни и ему, Иоанникию. В пост им хочется мяса, и они подбивают его спускаться тайком ночью по лестнице в кухню и поедать все, что осталось не съеденным в трапезной. А на рассвете, заслышав удары била, Исмаил и Ходжа, – будь они прокляты! – всякий раз вопят: «Не пойду! Не пойду! Не пойду!»

Мы вошли в поросший травой монастырский двор, посредине которого стояла церковь, а вокруг – стены и кельи, почерневшие от сырости и плесени. Вошли в церковь поклониться чудотворной иконе Пречистой Девы Сладкого Лобзания. С непередаваемой нежностью касается она щекою щеки Иисуса, а ее безысходно печальный взгляд устремлен вдаль.

– Вглядитесь хорошенько в глаза Пречистой Девы. Что вы там видите? – спросил сопровождавший нас монах.

Мы подошли ближе, вгляделись.

– Ничего, – ответили мы.

– Тот, кто верует, видит там распятого Христа, – сказал монах, строго глянув на нас.

Он открыл серебряный ковчежец. Внутри лежала длинная кость.

– Поклонитесь! Это правая рука Златоуста. Перекреститесь!

Святая Лавра. Рано поутру мы отправились в путь, спеша увидеть знаменитую Великую Лавру – монастырь, который основал император трагичной судьбы Никифор Фока, стремившийся снять с себя венец и бежать сюда, чтобы стать подвижником. Но и другое стремление – стремление к женщине – не покидало его, и он все откладывал, откладывал и ждал… А затем меч самого верного из друзей отсек ему голову.

Мы подходим к монастырю. Два подстриженных кипариса во дворе. Один из них посадил духовник Никифора Фоки Святой Афанасий, другой – его ученик Евфимий. Афон возвышается весь в снегу над