Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Нас повели в ризницу и принялись с восторгом показывать монастырские сокровища – череп Василия Великого, челюсть Феодора Стратилата, левую руку Златоуста и множество других костей. Для нас открыли знаменитую дарохранительницу, разукрашенную драгоценными каменьями и жемчугами, внутри которой покоился кусок Честного Дерева. Голос монаха дрожал от волнения, а я думал о словах одного истинного христианина: «Всякое дерево честно, потому как из всякого дерева можно сделать крест». Затем были златотканые одеяния Никифора Фоки, расшитые шелковыми розами и лилиями, его золотой венец с массивными зелеными и красными каменьями и переписанное его рукой Евангелие… Затем – множество старых, изъеденных червями книг…

Оба мы восхищались, издавая восторженные возгласы, но все это не трогало наших сердец. Ярче всего прочего, вызывая чувство большой благодарности, остался в памяти моей запах двух цветущих деревьев мушмулы у входа в Библиотеку. Все тело мое испытывало блаженство, вбирая в себя столь любимый мною запах мушмулы – нежный, терпкий, пьянящий более вина и женщины. И какого бы то ни было мирского величия.

На другой день, до рассвета мы отправились на вершину Афона. Еще не зазвенело во дворе било, не проснулись птицы. Небо было чистехонькое и молочно-белое, а вдали на востоке сиял, словно шестикрылый серафим, Люцифер.

Отец Лука, низенький, с голыми коленями, старый контрабандист шел впереди, указывая дорогу.

Время от времени он останавливался и заводил разговор о морях, пирушках и схватках с турками. Вся его мирская жизнь была словно сказка, хранимая в душе его, словно происходила в ином мире, более суровом и опасном, полном криков, ругани и женщин. Он все снова и снова рассказывал свою сказку, снова переживая ее и снова радуясь ею. Он отрекся от всего, что было в старой жизни, но все это взял с собой, завернув в рясу.

У большой ели он остановился, желая поговорить.

– Сделаем привал, ребята. Дух переведем. И словцом перекинемся, – сил больше нет.

Он достал спрятанный за поясом кисет, сделал закрутку и начал рассказ:

– Меня, – вот этого самого, что сейчас перед вами в рясе, – звали Леонидас, капитан Леонидас с Калимноса, гроза турок. Чего только я не повидал, когда был контрабандистом… И как это я теперь монахом стал? В другой раз расскажу вам и про это. Но контрабандист во мне не умер. Да и разве может он умереть?! Я ж его кормлю и пою, как бея, хотя он и на цепи, как корабельный пес. В трапезной ест Лука с монахами хлеб да маслины, но как вернется к себе в келью, – запрет он дверь на засов, накроет на стол Леонидасу и ест мясо. Нас, стало быть, не один, а двое, – понятно? Вот что хотел я вам сказать: грех после исповеди уже не грех. Высказался я и на душе легче. А теперь пошли.

– Поздравляю, капитан Лука! – засмеявшись, сказал мой друг. – Тебе удалось совместить несовместимое. А не возникало ли у тебя подозрение, что все это – козни Искушения?

– Как же не возникало? – Глаза монаха заиграли лукавым блеском. – Я это каждое утро подозреваю. Но после полудня забываю.

– Завяжи узелок на платке, чтобы помнить, – посоветовал я.

Он глубоко затянулся, из ноздрей его повалил дым.

– Нет у меня платка.

Мы снова стали подниматься в гору. Сосны, ели, страшные пропасти, а внизу простиралось в спокойных солнечных лучах безмятежное в тот день море. Когда свет стал сильнее, вдали показались божественные острова – Имброс, Лемнос, Самофракия, которые словно плыли в воздухе, не касаясь моря.

Мы вошли в снега. Отец Лука ступал медленно, осторожно. Мы скользили и падали, – идти по обледеневшему снегу было трудно и небезопасно. Бесчеловечная, обрывистая гора. Мой друг, шедший впереди, вдруг остановился, нагнулся и посмотрел вниз – в глубокую, непреодолимую пропасть, – и ему стало дурно. Он повернулся ко мне мертвенно-бледный и прошептал:

– Вернемся…

– Не стыдно тебе? – ответил я, глянув на него с укором, потому как очень хотелось взойти на вершину.

– Стыдно… Стыдно… – прошептал он посрамленный. – Пошли!

И он снова стал подниматься.

Солнце стояло высоко в небе, когда мы поднялись на вершину. Оба мы тяжело дышали от усталости, но лица наши сияли, потому что мы достигли цели.

Мы зашли помолиться в церквушку, посвященную Преображению Христа. Пока отец Лука зажигал огонь из собранного по пути хвороста и жарил извлеченный из котомки кофе, мы прятались за скалой: поднялся ветер, и было холодно. Мы смотрели на молча простиравшееся перед нами безбрежное море, на плывущие в нем белоснежные острова и на неведомые горы, проступавшие вдали сквозь воздух свинцовым цветом.

– Говорят, что с этой святой вершины видно Константинополь! – сказал Лука, уставившись на восток, пытаясь разглядеть Царьград.

– А ты его когда-нибудь видел, отче Лука?

Монах вздохнул:

– Нет, не удостоился. Видать, глазам телесным это не по силам. Для этого нужны другие глаза – душевные, а душа моя, на беду, близорукая.

– Бога ты, однако же, видишь, – сказал я.

– Эх, для этого глаза не нужны. Бог ближе к нам, чем наша печень и легкие, – ответил монах.

Мой друг был печален и молчал. Он, конечно же, не мог простить своему телу минутной слабости. И вдруг, не в силах больше сдерживаться, он протянул руку и крепко пожал мою:

– Прошу тебя, забудь. Клянусь, это никогда не повторится!

Иосафеи, 6 декабря. Этот день, мои именины, мы провели в знаменитой мастерской живописи Иосафеев. Здесь десять монахов-живописцев. Каждую неделю один из них занимается домашним хозяйством – подметает полы, стирает, готовит еду, а остальные рисуют. Из этой мастерской выходят, чтобы затем отправиться во все концы православного мира, иконы аккуратно причесанного, упитанного Христа, красавицы Богоматери в роскошных одеждах и довольных розовощеких святых, чуждых всякой святости. Переводные картинки. Добрые, добродушные монахи, гостеприимные и честолюбивые, любят вкусную еду, хорошее вино и кастрированных котов. После ужина мы несколько часов кряду просидели, беседуя, у большого горящего очага, мы – о делах мирских, они – о божественных. Отец Акакий, тучный коротышка с распухшими ногами, весь день писал Святого Антония, и теперь, гладя лежавшего у него на коленях толстого черного кота, с проникновенным чувством рассказывал нам о суровом пустыннике. Однажды пришла к нему девушка и сказала: «Все заповеди Божьи соблюла я. Уповала я на Бога, и откроет Он мне врата Райские». Тогда Святой Антоний спросил ее: «Стала ли для тебя бедность богатством?» «Нет, авва». «Стало ли для тебя бесчестие честью?» «Нет, авва». «А недруги – друзьями?» «Нет, авва». «Ну, тогда ступай и трудись,