Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Монах надолго прикипел к нему взглядом, затем вздохнул и повернулся ко мне:

– Стало быть, ты так ничего и не ответишь? Ничего?

Голос его прозвучал насмешливо, – так мне показалось. Я поднялся со скамьи и стал рядом с монахом, смотря вместе с ним на Распятого. Я устал и хотел спать.

– Ничего, – ответил я.

– Ну, и ладно, – сказал монах и взял из угла посох, чтобы идти к заутрене.

Отец Игнатий снова стал помолиться перед иконой. Его увядшее, безжизненное лицо засияло в свете ладанки. Подняв перст, он указал на распятие:

– Он ответил.

Тут в келью постучали.

– Отче Игнатий… – раздался голос.

– Иду, святой настоятель, – ответил монах и отодвинул засов.

Я листаю пожелтевшие страницы путевого дневника. Ничего не умерло, все спало внутри меня, а теперь вот как проснулись и встают со старых, наполовину выцветших страниц, воссоздаваемые вновь монастыри, монахи, живопись и море! И друг мой тоже поднимается из земли, прекрасный, как в ту пору, в цвете юности, со своим гомерическим смехом, орлиным взглядом голубых очей и песнями полной грудью! Он дал людям больше, чем те могли взять, требовал от людей больше, чем те могли дать, и умер в одиночестве и печали, не оставив после себя ничего, кроме горькой улыбки раненой гордой души. Астероид, на мгновение превозмогший мрак и исчезнувший. Так исчезнем и все мы, так исчезнет и Земля, но это – не утешение. А для того, кто рождает и убивает нас, – не оправдание.

Сорок дней ходили мы по Святой Горе, и когда, завершив уже круг свой, возвращались в канун Рождества в Дафну для отъезда, там нас ожидало самое непредсказуемое, самое впечатляющее чудо: посредине зимы, в бедном садике расцвел миндаль!

Я схватил друга за руку и указал на цветущее дерево:

– Во время всего нашего паломничества, Ангелос, множество сложных вопросов терзали сердца наши. А теперь – вот он, ответ!

Мой друг пристально посмотрел своими голубыми глазами на дерево в цвету, перекрестился, словно молясь святой чудотворной иконе, и в течение некоторого времени не проронил ни слова. А затем, медленно произнес:

– Песня поднимается к устам моим. Очень краткая песня, хайку.

Он снова посмотрел на миндаль:

– Молвил я миндальному древу: «Сестра, скажи мне о Боге». И расцвел миндаль.

20. Иерусалим

Когда я остался один и закрыл глаза, что сохранилось у меня от Святой Горы? Что осело в душе из всех этих волнений и радостей, из вопросов, мучивших нас – меня и моего друга? Что искал я на Святой Горе и что нашел?

Старые раны моего отрочества, когда мне открыли две страшные тайны, что Земля – не центр Вселенной, а человек – не привилегированное создание, вышедшее непосредственно из рук Божьих, эти старые раны, затянувшиеся уж было в течение нескольких лет, вновь открылись на Святой Горе. Два мучительных метафизических вопроса – откуда мы пришли, и куда идем? Христос дал ответ, принес бальзам и исцелил многие раны, – мог ли этот бальзам исцелить мои раны? Удары била, заутрени, псалмы, живопись, божественный ритм аскетической жизни на какое-то мгновение уняли тревогу. Я переживал борьбу, которую вел Христос, находясь совсем рядом, и это помогало мне обрести мужество, наслаждение, надежду в моей борьбе. Но вскоре чары рассеялись, и душа вновь осталась в одиночестве. Почему? Чего ей не хватало? Кого ей не хватало? В поисках чего отправилась душа моя на Святую Гору, так и не обретя желаемого?

Время шло, и постепенно я стал догадываться, что отправился на Святую Гору в поисках того, чего искал всю мою жизнь, – некоего великого друга, некоего великого врага, – который был не равен мне, но выше меня, – чтобы вступить с ним в борьбу. Не женщины. Не идеи. Чего-то иного. Кого-то иного. Этого Нечто недоставало душе моей, этого Некто недоставало ей, и потому она страдала.

И этот Некто, – я понял это не на Святой Горе, но уже позднее, – этот Некто на Святой Горе не был обретен мною.

Стало быть, вот каков плод всего моего святогорского пути?

В странствиях по Святой Горе, я нашел только давнего борца, – таковым он показался мне в начале, – который простирал свои израненные руки к проходившим мимо монахам, а босые ноги его истекали кровью. Щеки его глубоко запали от голода, костлявое тело проглядывало сквозь лохмотья. Он страдал от холода, на глазах у него были слезы. Он стучался в двери, но никто не открывал ему, его гнали от одного монастыря к другому, и собаки с лаем бежали за рубищем его. Однажды вечером я видел, как он сидит на камне, глядя на пустынное море. Я спрятался за елью и ждал. Долгое время он оставался безгласным, а затем вдруг воскликнул, не выдержав: «Даже лисы имеют нору для ночлега, а мне негде преклонить голову!» Молния озарила разум мой, я узнал его и бросился, чтобы поцеловать ему руку. С раннего детства полюбил я его, любил всегда, искал всюду, но он стал незримым. Я сел на тот же камень, и отчаяние охватило меня. О, если бы я мог открыть ему сердце мое, чтобы он вошел туда, обрел кров и согрелся! На память мне пришел философ Прокл и времена, когда люди, утратив веру, изгоняли отовсюду олимпийских богов. Как-то Прокл уснул в хижине у подножья Акрополя, и в полночь услыхал вдруг стук в дверь. Он вскочил, бросился к двери, открыл и увидел на пороге Афину в полном вооружении. «Меня изгоняют отовсюду, и я пришла укрыться в челе твоем, Прокл», – сказала богиня.

О, если бы и Христос вот так же нашел убежище в сердце моем!

Возвратившись с Афона, я впервые почувствовал, что Христос странствует голодный и бездомный, подвергаясь опасностям, и пришел черед человека спасти его.

Горечь овладевала мною и великое сострадание. Я не желал возвращаться к спокойной и благоустроенной жизни и отправился в путь. После нескольких дней скитаний по горам Македонии оказался я в совсем убогой деревеньке – мрачной, с хижинами, обмазанными коровьим навозом. Дети валялись в грязи вместе со свиным стадом. Мужчины смотрели на меня, нахмурившись, не отвечая на мои приветствия, а женщины, увидав меня, запирали двери.

«Как раз то, что мне нужно, – решил я. – Село здесь ужасное, люди ужасные, здесь ты и покажешь, способна ли ты выдержать, душа моя».

Я хотел подвергнуть мучениям свое