Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

как у ребенка, и страдать в эти дни, не в силах ни есть, ни спать, ходить на бдения и лить слезы, видя, как страждет на кресте тело твоего Бога, укутанное лимонным цветом! И чтобы через открытые окна в церковь входила весна. И любить девушку, которая есть твоя первая любовь, договориться о встрече с ней у ног Распятого, и вместе совершить поклонение в полдень Страстной Пятницы. И трепетать, потому что ты еще слишком молод и думаешь, что свершаешь грех, соединяя уста свои с устами женщины над телом Божьим.

Я закрыл Гомера, поцеловал бессмертному Прадеду руку, но не посмел глянуть ему в глаза: я стыдился и боялся его, потому как считал, что совершаю в тот час предательство, – я покидал его, беря с собой его великого врага – Библию.

Ни небо, ни земля еще не проснулись, только петух на одной из крыш вытянул шею к востоку и, потому как ночь слишком затянулась, призывал солнце появиться.

Тайком, словно вор, приоткрыл я дверь, словно опасаясь, что старый Прадед может услышать, направился к гавани. Толпы мужчин и женщин прибыли из сел, чтобы тоже отправиться в Палестину поклониться Святому Гробу. Никогда не забуду того вечера отъезда, – сколько было нежности, кротости, сострадания! Легко, сострадательно накрапывал мелкий дождик, и, подняв лицо к небу, можно было увидеть весь в слезах лик Божий.

На палубе парохода были разостланы пестрые коврики и засаленные одеяла. Множество старух открывало свои корзинки и принималось жевать, отчего в воздухе стоял запах рыбьей икры и лука. Посредине розовощекий старик с длинными седыми волосами громко, нараспев, покачиваясь верхней половиной тела, читал житие Христа – про его жизнь, страсти, как он прибыл Женихом в Иерусалим, как затем откушали горестную Тайную Вечерю, как поспешно удалился предатель-ученик, как взошел Иисус на Масличную Гору, и как струился с чела его пот, яко сгустки крови…

Все женщины в черных платках слушали с умилением, покачивали головами, вздыхали и продолжали спокойно, беззвучно жевать, словно овечки. В наивных сердцах Бог снова становился человеком, снова претерпевал распятие и снова спасал людей. Молоденький пастушок, повернувшись спиной к женщинам, слушал, склонив голову, и вырезал складным ножиком птичью голову на повершении пастушьего посоха.

И вдруг, когда уже снедаемый нестерпимой жаждой Христос возгласил: «Жажду!», молоденькая, пухленькая женщина вскочила, расчувствовавшись, и воскликнула: «Дитя мое!», а я содрогнулся, услыхав глубоко искренний материнский зов женщины, даже самого Бога зовущей сыном своим.

Мы уже покинули воды Эгейского моря и были на Востоке. Справа – невидимая Африка, слева, в небесно-морском просторе – Кипр. Море сверкало раскаленное, две бабочки летали над канатами, и сопровождавшая нас маленькая голодная птичка метнулась и съела одну из бабочек. Бледная, деликатная девушка запричитала, а кто-то сказал: «Прекратите. Так нужно. Или вы думаете, что Бог – деликатная дама?»

Мы приближались к выжженной солнцем земле, где когда-то в убогом домике в Назарете вспыхнула искра, сжегшая и обновившая сердце человеческое. Сегодня, как и две тысячи лет назад, жизнь опять переживает распад, но проблемы, нарушившие ныне равновесие между умом и сердцем, более сложны, а решение их – более трудное и кровавое. Тогда нашлось простое, необычайно ласковое слово, и спасение, словно весна, пришло на землю. Более простого, более ласкового слова не существует. Кто знает, – может быть, оно спасет нас и ныне? Потому мы и направляемся в Иерусалим, чтобы вновь услышать сына Марии.

Опустилась ночь, я лег было, желая уснуть, но внизу, в трюме разгорелся жаркий спор, и я стал слушать. Один из споривших, – судя по голосу, юноша, – страстно обличал бесчестие и несправедливость современной экономической и социальной жизни: народ голодает, власть имущие богатеют, женщины отдаются за деньги, попы не веруют. Здесь, в мире земном находятся и пламя адово и рай, здесь должны мы обрести справедливость и счастье, потому как иной жизни нет. Раздались голоса: «Да! Да, ты прав! Огонь и топор!» Только ехавший вместе с нами дьяк, – его я узнал по монотонному голосу, – попробовал было возражать, но голос его утонул в криках и смехе.

Оторвав голову от подушки, я жадно слушал. Новыми катакомбами казался мне корабельный трюм, в котором снова собрались нынешние рабы, замышлявшие снова перевернуть мир. Мне стало страшно. Мы ехали поклониться знакомому нежному лику Божьему, кроткому, мученическому, исполненному надежд на загробную жизнь. Женщины везли ему просфоры, свечи, серебряные обетные дары, слезы и молитвы. Беззаботные неверующие в каютах первого класса рассуждали о политике или спали. А внизу, в трюме мы везли грозный гостинец – семена новой, еще не сформировавшейся, опасной космогонии.

Одному миру – священному и любимому – грозит опасность. Другой мир – жестокий, полный грязи и огня, полный жизни, – поднимается из земли и из сердца человеческого. Скрытый в трюмах, плывет он на всех кораблях, совершая путь свой.

Утром, вдали сквозь молочно-белую дымку стала проступать Земля Обетованная. Поначалу она была линией между небом и морем, затем показались низкие горы Иудеи – поначалу серые, затем бледно-голубые, а под конец они и вовсе исчезли, поглощенные мощным дневным светом. Старушки поднялись, собрали свои узлы, повязали головы черными платками и принялись креститься и плакать.

Песок, жаркие сады, неопрятные смуглые женщины, опунции, финиковые пальмы… Автомобили с трудом поднимались к святому городу. И вдруг сердца взволнованно забились: крепостные стены, бойницы, врата, белые бурнусы, запах пряностей, навоза и гнилых фруктов, дикие гортанные голоса. Все убиенные пророки призраками поднимались из земли, камни оживали и вопияли, залитые кровью. Иерусалим.

Не желаю, не решаюсь воскрешать в памяти ту Страстную Неделю. Надежда, любовь, предательство, жертва, крик: «Боже мой, Боже, почему ты покинул меня?» Все действо трагедии человеческой предстало наяву в те семь дней. Это был не Христос, но человек – всякий праведный, всякий непорочный человек, которого предавали, подвергали бичеванию и распинали, а Бог не простер длани своей, дабы помочь ему. И если бы не было горячего женского сердца, Бог так бы и оставил его вечно покоиться в могиле. Тонкая нить удерживает спасение человека – крик любви.

Минуя ночь за ночью, достиг я святого пасхального рассвета. Храм Воскресения гудел, словно огромный улей, пахнул пчелиным воском и потом белых, смуглых и черных подмышек. Мужчины и женщины уснули ночью под сводами храма, ожидая того космогонического мгновения, когда от Гроба Христова взметнется святой свет. У святых икон варили в джезвах кофе. Матери, обнажив грудь, кормили младенцев. Тяжелый воздух, запах кислого, свечей, масла. Арапки смазывали себе волосы овечьим жиром, который плавился, и от