Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Разгневался Бог и позвал Авраама:
– Авраам!
– Приказывай, Господи.
– Возьми своих овец, верблюдов, собак, рабов и рабынь, возьми жену и сына своего, Авраам, и уходи! Уходи! Я принял решение.
– «Принял решение» в устах Твоих значит: «Убью!», Господи.
– Чрезмерно натешились сердца их, чрезмерно дерзким стал их разум, чрезмерно насытились чрева их, – не могу больше терпеть их! Они строят дома из камня и железа, словно бессмертные, воздвигают печи, зажигают огни и плавят руды. Проказой покрыл я лик земной, пустыню, – так мне было угодно! – а люди там внизу, в Содоме и Гоморре, орошают, унаваживают, преобразуют пустыню, делая из нее сад… Вода, железо, камень, огонь – сущности бессмертные стали рабами их. Не желаю больше терпеть! Они насытились от Древа Познания, сорвали плоды и умрут!
– Все, Господи?
– Все. Разве я не всемогущ?
– Нет, Ты не всемогущ, Господи, потому что Ты – справедлив. Ты не можешь поступать ни несправедливо, ни бесчестно, ни неразумно.
– Что есть справедливо и несправедливо, честно и бесчестно, разумно и неразумно? Что можете знать вы, черви, сотворенные из праха, питающиеся прахом и вновь обращающиеся во прах? Бездна – воля моя, и если бы вы могли зреть ее, ужас объял бы вас.
– Ты – владыка земли и неба, жизнь и смерть держишь Ты в одной ладони и совершаешь выбор свой, я же – червь, прах и вода, но надо мною пронеслось дыханье Твое, земля и вода воспрянули, став душой, и потому я скажу! Тысячи душ едят, пьют, смеются, насмехаются и красятся в Содоме и Гоморре. Тысячи умов там внизу раздулись, словно змеи, извергают яд свой в небо и издают шипение. Но ежели сорок праведников найдутся среди них, сожжешь ли Ты их, Господи?
– Назови их имена! Кто эти сорок?
– А ежели их двадцать? Двадцать праведников, Господи?
– Назови их имена! Вот я раскрываю ладонь и считаю на пальцах!
– А ежели их десять? Десять праведников, Господи? А ежели их пятеро?
– Сомкни свои бесстыжие уста, Авраам!
– Пощади, Господи! Ты не только справедлив, – Ты еще и добр. Горе, если бы Ты был только всемогущ. Горе, если бы Ты был только справедлив. Мир бы погиб. Но Ты еще и добр, Господи, и потому мир еще может пребывать в воздухе.
– Не нужно становиться на колени, не нужно простирать руки, не нужно обнимать колени мои! Не нужно плакать, пытаясь растрогать сердце мое, – нет у меня сердца! Я – черный, монолитный гранит, и ничья рука не может высечь во мне борозду. Я принял решение: сожгу Содом и Гоморру!
– Не торопись, Господи. Почему Ты торопишься, когда речь идет об убиении? Я нашел!
– Что ты еще нашел, червь, копошась в земле?
– Праведника.
– Кого же?
– Сына брата моего Харана – Лота.
Неподвижно стоя на песчаном холме, я чувствовал, как в висках у меня трещит. Я слышал, как голос Божий и голос человеческий борются внутри меня. В какое-то мгновение показалось, что воздух сгустился, и передо мною явился суровый, с ниспадающей волнами бородою, босой, с пламенем, взмывающим ввысь над челом Лот. Но не раб Лот из Ветхого Завета, а мой Лот – бунтарь, который не повинуется велению Бога уйти и спастись, но жалеет прекрасный греховный город и по собственной вольной воле бросается в огонь, чтобы сгореть и исчезнуть вместе с городом.
– Скажи Ему, что я не уйду! – кричит он Аврааму. – Я – Содом и Гоморра, и никуда я не уйду, так и скажи Ему! Не Он ли сказал, что я – свободен? Не Он ли сделал меня свободным и гордится этим? Стало быть, я поступлю так, как желаю, – я не уйду!
– Ну, что ж: я умываю руки, бунтарь. Прощай.
– Счастливого пути, добродетельный старче! Счастливого пути, агнец Божий! И скажи своему хозяину: Привет от старца Лота! И еще скажи Ему, что Он и не справедлив и не добр, а только всемогущ. Только всемогущ, и ничего более!
Солнце уже клонилось к закату, свет стал чуть нежнее, на виски мои снизошел покой. Я словно вышел из отчаянной борьбы, передохнул, а затем оглянулся и пришел в ужас: и как только такой бунтарь вышел из нутра моего? В каких глубинах была сокрыта внутри меня, за Богом, эта суровая непокорная душа? Я ведь был заодно с покорным, богобоязненным родоначальником Авраамом, а теперь как это отрекся я от Святого Писания, создав такого Лота и став единым целым с ним?
Глубоко сокрытый во мне бесстыжий демон только того и ждал, когда виски мои ослабнут на мгновение, а разум оставит ключи, чтобы открыть свою темницу, вырваться на свет и тут же приняться дерзить своему извечному противнику – Богу.
Нужно очистить существо свое, изгнать оттуда демонов – волков, свиней, обезьян, женщин, малые добродетели, малые радости и малое счастье, – и остаться только пламенем, устремленным в небо. То, что возжелал я ребенком во дворике отчего дома, – вот что я претворю в действие теперь, когда я стал мужчиной. Каждый рождается только раз, и другого случая больше не представится!
Уже наступила ночь, когда я возвратился обратно в Иерусалим. Звезды казались откушенными кусками огня, нависшими над людьми, но никто на священных улочках Иерусалима не поднял глаз, чтобы узреть их и ужаснуться. Будничные страсти, мелкие заботы, кошелек, еда, жена возобладали над великим ужасом, и люди, таким образом, могли еще забываться и продолжать идти по стезе жизненной.
«Пришел час принять решение, – думал я, ворочаясь на жестком ложе. – Пришел час свершить то, о чем смутно догадывался я, будучи еще ребенком, с молоком Бога на губах».
Как-то на Афоне один монах взял мою руку и принялся разглядывать ладонь, чтобы предсказать судьбу. Рожа у него и в правду была цыганская – черная, обвислая, с толстыми козлиными губами,
