Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Люциферовская страсть проснулась во мне, змий с шипением поднимался на древо познания, а монах ненасытно слушал.
Так, подвергая искушению сердце безмятежного пустынника, превращая спокойствие в тревогу, воздавал я за гостеприимство высшим воздаянием.
Пришли Таэма, Мансур и Ауа – три погонщика верблюдов, которые в течение трех суток должны были сопровождать меня до Монастыря, защищая от возможных опасностей. Бедуины в цветастых бурнусах и тюрбанах из верблюжьей шерсти, с длинными ятаганами у пояса, гибкие, со стройными ногами и маленькими орлиными глазами. «Они видят на расстоянии вдвое большем, чем то, которое доступно нашему глазу. Запах дыма и горящего дерева они чувствуют за три мили, отличают на песке следы мужские от следов женских, определяя при этом, замужняя ли это женщина, незамужняя или беременная…» – гласит старинная хроника. Бедуины молча приветствовали нас, коснувшись ладонью поочередно груди, губ и лба.
За спиной у них во дворе показались три верблюдицы, навьюченные, словно башни, съестными припасами, шатром и покрывалами для путешествия. Между тем я уже выучил несколько арабских слов, наиболее необходимых для моего трехдневного общения с бедуинами, – как называется хлеб, вода, огонь и Бог.
Верблюдицы опустились на колени. Глаза их, очень красивые, сияли, но в них не было доброты. Сбруя на них была украшена кистями из волоса оранжевого и черного цвета.
– Дайте верблюдам фиников, пусть полакомятся! – велел настоятель, и монашек бросился к животным с полными пригоршнями фиников.
Мы обнялись с архимандритом, чуть ли не со слезами на глазах, и отправились в путь.
Совсем рядом с монастырским подворьем начиналась пустыня – серая, молчаливая, бесплодная. Ритм движения верблюдиц, покачивающийся и уверенный, завораживает тело, кровь входит в один ритм с этим движением, а вместе с кровью и душа. Время освобождается от геометрического подразделения, в которое втиснуло его, опозорив, трезвое западное мышление. Здесь убаюкивание «корабля пустыни» избавляет время от математически четких границ, и становится сущностью текучей и неделимой, легким пьянящим головокружением, преобразующим мысль в мечтательность и музыку.
В часы, проведенные в этом ритме, я понял, почему на Востоке читают Коран, покачиваясь взад-вперед, словно сидя верхом на верблюде: так душе сообщают монотонное пьянящее движение, увлекающее в великую таинственную пустыню, в экстаз.
Вдали перед нами простиралось, словно встревоженное бурей, розовое пространство, которое казалось морем. Три бедуина подъезжали друг к другу, переговаривались и снова разъезжались в стороны. Мы двигались вперед. Это было не море. Вся эта роза была пустыней. Страшный вихрь волновал ее и румянил раскаленные песчаные облака. Вскоре мы оказались в песчаной буре, от которой дыхание у нас прерывалось. Песня Таэмы оборвалась, бедуины плотно закутались в бурнусы, закрыли себе рты и ноздри.
Песок поднимался, бил нас по лицам и рукам, раня их. Верблюдицы вертелись, не в силах сохранить равновесие. Три часа длился этот мученический путь, но я втайне радовался, что сподобился пережить и страшный вихрь в пустыне.
Солнце стало клониться к закату, мы ушли от бури и уже приближались к горам. Пустыня постепенно становилась фиолетовой и покрывалась тенью. Ехавший впереди Таэма остановился и дал знак к привалу. «Крр! Крр!» – играли глотки бедуинов, верблюдицы с трудом опускались на передние ноги, а затем падали на зад, гремя, словно рушащиеся дома.
Мы сняли с них поклажу, все вместе поставили шатер. Ауа сгреб хворост, старательно собранный им в пути, и развел огонь. Мансур достал из кошелки кастрюлю, сливочное масло и рис и принялся готовить. А Таэма замешивал в воде пышно вспухающую кукурузную муку, разминал своими тонкими пальцами тесто на сковороде и делал лепешки. Вскоре запахло пловом. Усевшись все вместе вокруг огня, мы поели, сделали чай, достали трубки и закурили, смотря кто – на угасавший огонь, кто – на крупные, тревожащие зведы, повисшие у нас над головами.
Дивное блаженство переполняло мне тело и душу, но я пытался обуздать всю эту романтику – пустыню, Аравию, бедуинов, подтрунивая над возбужденно стучавшим сердцем.
Я улегся в шатре, закрыл глаза, и весь тихий, неразборчивый шепот пустыни влился мне в грудь. Снаружи у шатра жевали верблюдицы, я слышал, как движутся их челюсти, и вся пустыня тоже жевала, словно верблюдица.
На другой день, с рассвета начался путь через горы – пустынные, безводные, ненавидящие и изгоняющие человека. Иногда каменная куропатка пепельного цвета с металлическим грохотом ударялась крыльями о стену черной скальной пещеры. Иногда над нами пролетал ворон, выписывая вверху круги, словно разведывая, не пахнем ли мы уже мертвечиной, чтобы броситься на нас.
Целый день – ритм верблюда, убаюкивающее пение Таэмы. Солнце падало на нас сверху огнем, и дрожал над камнями и головами нашими воздух.
Мы двигались по тому же пути, по которому три тысячи лет назад прошли евреи в бегстве из тучной земли Египта. Пустыня, по которой мы шли, стала страшной кузницей, в которой, мучаясь от голода и жажды, ропща, выковалось племя Израилево. Ненасытным взглядом осматривал я одну за другой скалы, въезжал в извилистое ущелье, запечатлевал в памяти раскаленные горные гряды. Помню, как-то у берегов Греции я несколько часов шел по пещере с тяжелыми сталактитами – гигантскими каменными фаллосами, сиявшими ярко-красным цветом в лучах факелов. В этой пещере протекала когда-то большая река. Через несколько веков река ушла, изменив русло. Столь же ярко сверкнуло в памяти моей и это ущелье, через которое я проходил под палящим солнцем: Иегова, беспощадный Бог, сжег эти горные гряды, оказавшиеся на пути его.
До перехода через эту пустыню Иегова еще не утвердил лика своего, потому что народ его еще не утвердился. Рассеянные в воздухе Элохим были не одним, но бесчисленным множеством духов, безымянных и незримых. Они вдыхали дух жизни в мир, рождали, снисходили в женщин, убивали, сверкали, грохотали, спускались на землю в виде молний. У них не было родины, они не принадлежали никому и никакому племени.
Но постепенно они обретали плоть, становились зримыми, отдавая предпочтение тем или иным возвышенностям и огромным камням. Люди умащали эти камни овечьим жиром, приносили им жертвы, поливали кровью. Что есть самое дорогое для человека? Это и нужно принести в жертву Богу, чтобы задобрить Его, – первородного сына или единственную дочь.
Позднее, по прошествии веков, достигнув благополучия, народ смягчился, стал цивилизованным. Смягчился и стал цивилизованным и Бог. В жертву ему закладывали уже не людей, а животных. Богу стали давать доступные восприятию обличья – золотого тельца, крылатой сфинги, змея, сокола. Так в богатом и сытном Египте стал вырождаться и бог евреев. И вдруг появились враждебные фараоны, изгнали евреев
