Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

со своих тучных полей и вышвырнули их в пустыню Аравийскую. Начались голод, жажда, начались роптания и бунты. Где-то здесь остановились они однажды в полдень, мучимые голодом и жаждой, и вскричали: «Лучше бы убил нас Бог в Египте, когда сидели мы у котлов с мясом, ели хлеб и наполнялись чрева наши!» Тогда отчаявшийся Моисей гневно воздел руки к Богу и воскликнул: «Что мне делать с сим неблагодарным людом? Сейчас он возьмется за камни и забьет меня насмерть!»

А Бог склонялся к народу и слушал. Иногда посылал ему перепелов и манну для пропитания, иногда – меч, которым косил его. По мере продвижения через пустыню лик Божий становился день ото дня все суровее, день ото дня Он приближался к народу своему все суровее. Ночью Он становился огнем и вел людей за собой, днем – столбом дыма. Он ютился в Ковчеге Заветном, который с опаскою несли левиты, и рука, касавшаяся Его, обращалась в пепел.

Лик Его утверждался все более, становился все более грозным, принимая свирепый облик Израиля. И не было более безымянных, лишенных отчизны, незримых духов, рассеянных в воздухе, не было более Бога всей Земли. Был Иегова, Бог одного только народа – народа еврейского, жестокий, мстительный, кровожадный. Потому что тогда были для Него тяжкие времена, и Он должен был быть жестоким, мстительным, кровожадным, потому как воевал с амаликитами, мадианами и пустыней. Страдая, вероломствуя и убивая, Он должен был победить и обрести спасение.

Это лишенное воды и растительности нелюдимое ущелье, через которое я проходил, было грозными ножнами Иеговы: здесь Он прошел с рычанием.

Разве можно прочувствовать народ еврейский, не пройдя, не пережив эту страшную пустыню? Три нескончаемых дня проходили мы через нее на верблюдах. Горло пылало от жажды, в висках трещало, мысли извивались змеей по извилистому блестящему ущелью. Разве может погибнуть народ, сорок лет ковавшийся в этом горниле? Я радовался, видя грозные скалы, где рождались их добродетели – воля, настойчивость, упорство, выдержка, но прежде всего – Бог, бывший плотью от плоти их, к которому они взывали: «Накорми нас! Истреби врагов наших! Отведи нас в Землю Обетованную!»

Этой пустыне евреи обязаны тем, что живут еще и благодаря своим добродетелям и порокам владеют миром. Ныне, в переживаемый нами переходный период ненависти, мести и насилия, евреи в силу необходимости снова избранный народ грозного Бога Исхода из земли рабства.

Уже после полудня мы прибыли в Синайский монастырь. Мы поднялись на Мадиамское плоскогорье, на высоту 1500 метров, переночевав минувшую ночь на мусульманском кладбище, где разбили шатер рядом с могилой шейха.

Проснулись мы на рассвете. Пронзительный холод. Снег укутал шатер, все плоскогорье было совершенно белым. Мы разобрали кровлю стоявшей на кладбище разрушенной хижины и развели огонь. Пламя поднялось языками, и мы грелись, усевшись вокруг него. Верблюдицы тоже подошли и вытянули над нами свои шеи. Мы выпили финиковой ракии, сделали чай, бедуины расстелили на снегу небольшую циновку, опустились на нее коленями и стали молиться, повернув свои изящные, опаленные солнцем лица в сторону Мекки.

Лица их сияли, – они вошли в экстаз. С благоговением наблюдал я, как эти три измученных, изголодавшихся тела наслаждаются и насыщаются. Мансур, Таэма и Ауа внезапно прошли через воскрешение: Рай открылся пред ними, и они вошли туда. Их Рай, мусульманский, бедуинский – солнце, зеленый луг, пасущиеся белые верблюды и овцы, пестрые шатры. Женщины с серебряными браслетами на запястьях и на лодыжках, накрашенные сурьмой и хной, с двумя накладными родинками на щеке, сидят, скрестив ноги, у шатров, подняв головы, и смеющиеся. Дымится еда, рис, молоко, финики, белый хлеб и кувшин с прохладной водой. И три самых больших шатра, тридцать три самых быстрых верблюда, триста тридцать три самые прекрасные женщины – шатры, верблюды и женщины Таэмы, Мансура и Ауа…

Молитва кончилась, рай закрылся, бедуины спустились на Мадиамское плоскогорье, подсели к огню и снова принялись за свой скромный земной труд, молчаливые и добродушные. Ведь сколько времени продлится еще эта жизнь? А затем придет рай, так потерпим же немного.

Я протянул руку сидевшему справа от меня Таэме и провозгласил по-арабски священный клич мусульман: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его». Он вздрогнул от неожиданности, словно я открыл его тайну, посмотрел на меня, сияя от радости, и пожал мне руку.

Мы снова двинулись в путь. Я шел пешком, не в силах уже выдержать медленный, терпеливый ритм верблюдицы. По обе стороны высились горы из красного и зеленого гранита. Иногда пролетала маленькая, черная, в белоснежной шапочке птичка, похожая на жокея. В конце дороге появилась череда верблюдов. Бедуины издали радостный крик, мы остановились. «Селам алекум», «мир вам» – приветствовали нас два шедших навстречу погонщика, пожали руки нашим, те и другие нагнулись, коснувшись друг друга щеками, и долго обменивались приветствиями тихими убаюкивающими голосами. И снова вечный разговор: «Как поживаешь? Как твои жены? Как твои верблюды? Откуда ты прибыл? Куда путь держишь?» Слова селам «мир» и Аллах то и дело появляются у них на устах, встреча в пустыне обретает высокий священный смысл, которым должны обладать всегда встречи людей.

С волнением, с восторгом наблюдал я за детьми пустыни. Как они живут! Немного фиников, горсть кукурузных зерен, чашка кофе. Тела их гибки, ноги стройны, как у козочек, глаза – как у сокола. Самые бедные и гостеприимные люди в мире. Они голодают, но не утоляют голода, чтобы всегда иметь немного кофе, немного сахара и горсть фиников попотчевать гостя. В Райфо настоятель рассказал мне, как маленькая девочка-бедуинка наблюдала за английским путешественником, который открыл консервы и принялся за еду. Англичанин угощал ее, но девочка из гордости отказалась, а затем вдруг упала наземь, потеряв сознание от голода.

Большая любовь бедуина – его верблюд. Я видел, как беспокойно напрягались маленькие ушные раковины Таэмы, Мансура и Ауа при малейшем вздохе верблюда. Они останавливались, поправляли седло, осматривали живот и ноги верблюдицы, рвали оказавшуюся рядом сухую траву и кормили животное. Вечером они разгружали верблюдиц, укрывали их шерстяной накидкой, расстилали на земле полотенце и тщательно чистили им корм.

Старинная арабская песня так прославляет любимую спутницу бедуина:

«Ступает, движется верблюдица в пустыне. Она прочна, как доски погребального ложа. Бедра ее туги и похожи на высокие крепостные врата. Следы веревки на боках ее – как высохшие озера, заполненные камушками. Прикосновение к ней подобно прикосновению к напильнику. Она подобна водопроводу, который соорудил и покрыл черепицей греческий механик!»

Мы поспешно поднялись на гору, сгорая от