Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Его бледное лицо раскраснелось, он вспомнил, как спасся от мира, и радовался.
– И пришел я сюда. Куда идти, я и не знал, – Бог взял меня за руку и привел сюда, велика его милость! Пришел я, но еще держался, – не смотри, что я сейчас стар, слаб и весь в морщинах, как изюм сушеный. Тогда кровь еще кипела во мне, и не мог я сидеть, сложа руки. Молитва не приносила мне покоя, и взялся я за работу. Дороги прокладывал. Все дороги, по которым мы прошли, – моих рук дело. Пути прокладывать – вот моя служба Богу, для этого я родился. Если попаду в Рай, приду туда по проложенным мною дорогам.
Он засмеялся, сам же потешаясь над этой своей надеждой:
– Пф! Рай! Разве так входят в Рай?
Пахомий, завернувшийся в одеяло и задремавший было от обильной еды, услыхав последние слова Агапия, открыл глаза.
– Ты войдешь, – сказал он сладким голоском. – Войдешь, Агапий… Не печалься.
Агапий засмеялся.
– Ты там, видать, уже пристроился, тебе бояться нечего: держишь в руке кисточку с краской, рисуешь себе Рай и входишь в него, но и меня спроси. Я, – засучи рукава повыше! – должен проложить путь до самих врат Райских, иначе туда не войду. Каждому – по трудам его.
Он взглянул на меня и спросил:
– Ну, а ты?
– Я уже вошел, – ответил я. – Рай для меня – высокая гора с церквушкой на вершине, рядом с церквушкой – каменный выступ, на выступе – жареные голуби, орехи, финики, бутылка пальмовой ракии, а рядом – два хороших человека, с которыми можно поговорить о Рае.
Пахомий дрожал от холода, плотно кутаясь в одеяло. Губы у него посинели. Он встал, нагнулся, взял бутылку и допил скудные остатки ракии.
– Если вы в Христа веруете, пошли отсюда. Мы тут окоченеем, – сказал он и стал спускаться.
Ночью, оставшись наедине с собой в келье и мысленно углубившись в созерцание пустыни, перелистывал я Ветхий Завет. Несомненно, в пустыне не обитает никто, кроме Единого, а этот Единый чужд прощению, смеху и жалости. Властелин пустыни – не панический страх, не жажда, не голод, не истощение, не лев голодный, не смерть, но Бог.
Я перелистывал пылающую, но неопалимую купину – Ветхий Завет, и казалось, снова вошел в грозное ущелье, которое отверз в горах, чтобы шествовать по нему, Иегова. Библия явилась мне многовершинной горной грядою, на которой вопиют связанные вервием, кутающиеся в лохмотья, спускающиеся вниз пророки.
И когда я так вот склонился над Библией и листал ее, переносясь с одной вершины на другую, вспомнилась мне девушка, с такой страстью рассказывавшая однажды о юноше русом с красотою очей, которого Бог избрал быть царем людей вопреки их воле. Древний пророк Самуил, сопротивлявшийся и вращавшийся во дланях Божиих, полнил сердце мое волнением. Чтобы дать облегчение сердцу, взял я бумагу и принялся писать. Я опустился уже до того, что столь малодушным способом заклинал тревоги мои.
– Самуил!
Старый пророк в пестрых лохмотьях, опоясанный кожаным поясом, смотрел вниз на город и не слышал зова Божьего. Солнце стояло стрекалом высоко в небе, а далеко внизу гудел греховный Галгал, вклинившийся между красными скалами Кармила с клинками финиковых пальм и колючими дикими смоковницами со спелыми плодами.
– Самуил! – вновь воззвал глас Божий. – Самуил, мой верный раб! Ты состарился и не слышишь меня?
Самуил вздрогнул. Его густые брови гневно сошлись, длинная раздвоенная борода задрожала, эхо прокатилось в ушах, словно в раковинах морских. Проклятие, словно кобылица невзнузданная, заржало в нутре его.
– Проклятие! – прорычал он, простирая костлявую длань над городом, который смеялся, пел и гудел, словно гнездо осиное. – Проклятие людям, которые смеются! Проклятие жертвам противозаконным, которые затуманивают лик неба! Проклятие женщине, стучащей по камням башмаками своими!
Господи! Господи! Неужто угасли громы в медной длани твоей?! Ты вдохнул в святое тело царя нашего священную болезнь и, упав наземь, исходит он пеною, словно улитка, и дышит тяжело, словно черепаха. Почему? Почему? В чем он провинился пред Тобою? Отвечай, – я спрашиваю! Обрушь тогда смерть на всех человеков, если Ты справедлив, искорени из нутра людского семя и сокруши его о камни!
– Самуил! – в третий раз прогрохотал Господь. – Умолкни, Самуил, и услышь глас мой!
Тело пророка затрепетало. Прислонился он к окровавленной скале, где закладывали животных в жертву Богу, услышал все три гласа Господни и воздел ввысь длани свои:
– Господи! – возгласил Самуил. – Вот я!
– Наполни сосуд свой елеем пророческим, Самуил, и ступай в Вифлеем.
– Далеко это. Ноги мои сгнили, сто лет попирая землю в служении Тебе. Отправь другого, Господи, не могу я больше.
– Не с плотью веду я речь, ибо ненавижу ее и не прикасаюсь к ней. К тебе обращаюсь я, Самуил!
– Молви, Господи! Вот я!
– Наполни сосуд свой елеем пророческим, Самуил, и ступай в Вифлеем. Храни уста свои сомкнутыми, не бери себе никого в попутчики и постучись в дверь к Иессею.
– Никогда не бывал я в Вифлееме, как же узнаю я дверь Иессея?
– Я отметил ее кровавым перстом. Постучись в дверь Иессея и из семерых сыновей его избери одного.
– Кого, Господи? Взор мой затуманился, и не вижу я ясно.
– Сердце твое замычит теленком при виде его, – его и избери. Раздвинь власы на вершине главы его и помажь его царем Иудейским. Я сказал!
– Но проведает про то Саул, устроит мне западню на возвратном пути и убьет меня.
– А мне что до этого? Никогда не заботился я о жизни рабов моих. Ступай!
– Не пойду!
– Утри пот с лика твоего! Попридержи челюсти твои, чтоб не дрожали они, и говори с Господом! Ты заикаешься, Самуил, говори ясно!
– Я не заикаюсь. Я сказал – не пойду!
– Говори спокойнее, – ты кричишь, словно испуган. Почему же ты не пойдешь? Да изволит Самуил ответить! Боишься?
– Не боюсь, – любовь не позволяет мне. Саула помазал я царем Иудейским, полюбил я его более сынов моих, душу мою вдохнул
