Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Подойди, Давид! – воскликнул он повелительно.

– Сам подойди! – ответил Давид. – Овец я не оставлю!

– Это он! Он! – прорычал Самуил, подходя к отроку, негодуя.

А, подойдя, схватил за плечо, ощупал спину его, потрогал бедра и коснулся главы.

– Кто ты? Почему ощупываешь меня? – разозлился юноша, тряхнув головой.

– Я – Самуил, раб Божий. Бог велит мне идти, и я иду, велит мне возглашать, и я возглашаю. Я – стопы Его, уста Его, длани Его, тень Его на земле. Склонись!

Нащупал Самуил вершину главы его и излил на нее елей:

– Я ненавижу тебя, не желаю тебя, я люблю другого, но вихрь Господень веет надо мной, и вот, сам того не желая, подъемлю я длань и изливаю елей пророческий на вершину главы твоей.

«Помазуется Давид, царь Иудейский! Помазуется Давид, царь Иудейский! Помазуется Давид, царь Иудейский!»

Он метнул священный сосуд и разбил его о камни.

– Так и ты разбил сердце мое, Господи! Не желаю я больше жить!

Семь воронов прилетели с неба, опустились вокруг него и стали ждать. Развернул пророк и опустил на землю саваном зеленую чалму свою. Вороны подошли, осмелев. Укрыл он лик свой пестрым рубищем и не шевельнулся более.

Созерцая видение человека, тщетно сопротивляющегося Богу, я уснул, отдавшись без сопротивления незримым дланям. И ночь, которой я так боялся, миновала без сновидения и счастливо.

На рассвете, отдохнув, я спустился во двор. Монахи один за другим появлялись во мгле и исчезали в церкви. Я тоже пошел вместе с ними к заутрене и устроился на скамье. Перед иконостасом горело только две свечи, и в полумраке просматривался строгий образ Христа, а рядом – нежный и печальный лик Богородицы. Пахло воском и ладаном, на плитах пола еще остались от Пасхи листья лавра.

«Какое счастье, какое уединение, как далеко отсюда шумное течение жизни мирской! – думал я. – Зачем уходить отсюда, из-под крыла Христова, куда идти, к чему исчезать среди малых забот и малых радостей? Здесь – перламутровая раковина с Великой Жемчужиной. Укрощу тело, укрощу душу, отсеку все побочные ветви, поглощающие силы от вершины, останусь только вершиной и буду расти вверх… Передо мною – великий Борец, так последую ж за ним. Он свершает грозное восхождение, так буду же восходить вместе с ним».

Я смотрел на мужественный аскетический образ Христа в нежном сиянии свечей, видел его изящные руки, крепко державшие мир, предохраняя его от падения в хаос, и знал, что на земле, пока длится жизнь наша, он есть пристань, не в которую мы направляемся, но из которой мы отправляемся. Мы выходим в грозное бурное море и всю жизнь боремся за то, чтобы приплыть к Богу. Христос – не конец, но начало, не «Добро пожаловать!», но «Доброго пути!» Он не восседает, отдыхая, на мягких тучках, но вместе с нами странствует в бурном море, устремив взгляд на Полярную Звезду и держа в руках кормило. Поэтому я и люблю его, поэтому я и пойду вместе с ним.

Более всего очаровывало меня и придавало мне сил то, с каким мужеством, на какую борьбу, с какой неудержимой надеждой пребывавший внутри Христа человек отправился в путь, чтобы достичь Бога, соединиться с Ним и стать с Ним неразрывным целым. Другого пути к достижению Бога нет, есть только этот путь – бороться, идя по окровавленным следам Христа, преобразовывать пребывающего внутри тебя человека, чтобы он стал духом и соединился с Богом.

Двойственная ипостась Христа всегда была для меня глубоким, непостижимым таинством. Столь человеческое и столь сверхчеловеческое стремление человека достичь Бога, вернее, возвратиться к Богу, став тождественным Ему, – это стремление, столь мистическое и вместе с тем столь реальное, отверзало внутри меня раны, глубокие раны.

С юных лет владело мной то изначальное смятение, которое стало источником всех моих горестей и всех моих радостей, – непрерывная, беспощадная борьба духа и плоти.

Внутри меня пребывали прадавние человеческие и еще дочеловеческие темные силы Лукавого, внутри меня пребывали прадавние человеческие и еще дочеловеческие светлые силы Бога, – душа моя была полем битвы, на котором два эти воинства сражались, соединяясь друг с другом.

Велико было мое смятение: я любил тело и не желал его утратить, я любил душу и не желал ее падения. Я пытался примирить между собой две эти противоположно направленные космогонические силы, дать им почувствовать, что они не враги, но соратники, дать им насладиться гармонией и самому испытать наслаждение вместе с ними.

Каждый человек есть богочеловек, состоящий из плоти и духа, потому как таинство Христово не есть таинство одной определенной религии – оно общечеловеческое. Внутри каждого человека происходит борьба Бога с человеком, и в то же время оба они стремятся к примирению. В большинстве случаев борьба эта неосознанна и длится недолго, потому как слабые души не в силах противостоять плоти длительное время: они испытывают усталость, сами становятся плотью, и борьба на том прекращается. Но у людей ответственных, чей взор денно и нощно устремлен к высшему Долгу, борьба плоти и духа беспощадна и длится порой до самой смерти.

Чем сильнее душа и плоть, тем плодотворнее их борьба и богаче их конечная гармония. Бог не любит слабых душ и немощных тел. Душа желает бороться с сильной, оказывающей упорное сопротивление плотью: она есть хищная птица, которая непрестанно испытывает голод, пожирает плоть и вынуждает ее исчезнуть, уподобив самой себе.

Борьба плоти и духа, бунтарство и сопротивление, примирение и повиновение и, наконец, высшая цель Борьбы – единение с Богом – таково было восхождение, совершенное Христом, который призывает и нас совершить это восхождение, идя по его окровавленным следам.

Стремиться к высочайшей вершине, достигнутой Христом, первородным Сыном спасения, – вот высший Долг человека борющегося.

Однако, чтобы проследовать за ним, необходимо глубоко вникнуть в смысл его борьбы, пережить его смятение, познать, как он преодолел влекущие пышным цветением западни земные, как пожертвовал великими и малыми радостями человеческими, восходя от одной жертвы к другой, от одного подвига – к другому, и поднялся на вершину подвижничества – на Крест.

Никогда следование по его окровавленному пути на Голгофу не вызывало у меня столь сильного напряжения, никогда не переживал с таким понимаем и любовью Житие и Страсти Христовы, как в те дни и ночи в Иерусалиме, на Мертвом море, в Галилее. Никогда не чувствовал я с таким наслаждением, с такой болью, как кровь Христова падает капля