Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

И вдруг младенец принялся бить ножками и плакать, а мать, чтобы успокоить его, расстегнула блузу, обнажила грудь, младенец прильнул к соску и замолчал. Никогда не забуду этого мгновения: круглая, белоснежная грудь молодой женщины сияла, в воздухе сильнее запахло молоком и очень легко – потом. Глубоко-лазурное Ливийское море простиралось теперь за спиной женщины. На мгновение настоятель запутался в словах, но Бог быстро возобладал в нем, и он, не посрамив себя, окончил молитву.

Во дворе я подошел к симантарю, – Искушение подбивало меня на разговор, но, что сказать, я не знал…

– Отче Никодим… – начал было я.

Но тот только ускорил шаг, и исчез в своей келье.

Час спустя я пешком, как мне и нравилось, снова шагал по дороге.

Сколько лет прошло с тех пор? Сорок? Пятьдесят? Монастырь исчез из памяти моей, а вместо него сияет над Ливийским морем только белая, округлая, бессмертная материнская грудь.

На другой день, вечер застал меня близ какого-то селения. Прошагав весь день по горам, я проголодался и устал. В селении этом я не знал ни души, даже названия его и то не знал. Но я был спокоен, потому что в критском селе, в какую дверь ни постучишься, тебе обязательно откроют, обязательно накроют на стол и постелют лучшие в доме простыни. Гость на Крите все еще неведомый бог, и все двери и сердца для него распахнуты настежь.

Когда я вошел в село, наступила уже ночь. Все двери были на запоре, а собаки во дворах, учуяв чужака, принялись лаять. Куда пойти? В какую дверь постучаться? Убежище для всех чужаков – дом священника. Попы в наших селах не образованы, малограмотны, не могут вести теоретических диспутов о различных вероучениях христианства, но Христос живет в сердцах их, и они видят его собственными глазами то у изголовья раненого на войне, то сидящим весною под цветущим миндальным деревом.

Одна из дверей открылась, и старуха с фонарем в руке вышла взглянуть, что за гость пришел в село в столь поздний час. Я остановился.

– Долгих лет жизни! – сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал мягче и не испугать женщину. – Я – путник, которому негде переночевать. Будь добра, объясни, где тут дом попа.

– С радостью, дитя мое. Я тебе и фонарем посвечу, чтобы ты не споткнулся. Бог, – да будет Он благословен, – где землю бросил, а где – камни. На нашу долю пришлись камни. Смотри под ноги и следуй за мной.

Она шла впереди с фонарем, мы завернули за угол, и подошли к сводчатой двери, у которой висел фонарь.

– Вот дом попа, – сказала старушка.

Она подняла фонарь, посветила на мое лицо, вздохнула, хотела было что-то сказать, но передумала.

– Спасибо, матушка, и прости за беспокойство, – сказал я. – Спокойной ночи.

Она смотрела на меня и не уходила.

– Если изволишь, милости прошу остановиться в моем домишке.

Но я уже стучался к попу. Во дворе послышались тяжелые шаги, дверь открылась, и появился старик с длинными, ниспадающими на плечи волосами и белоснежной бородой. Не спрашивая меня, кто я, и чего мне нужно, он протянул руку.

– Добро пожаловать! Гость? Заходи!

Я вошел. Послышались голоса, шум открывавшихся и закрывавшихся дверей, несколько женщин торопливо прошли в соседнюю комнату и исчезли. Поп усадил меня на диване.

– Извини: моя жена, попадья, немного нездорова, я сам приготовлю тебе поесть, накрою стол к ужину и постель постелю.

В голосе его были тяжесть и печаль. Я взглянул на него. Он был очень бледен, глаза, распухли и покраснели, словно от плача. Не думая ни о чем плохом, я поел, уснул, а утром священник принес мне на подносе хлеба, сыру и молока. Я протянул руку, поблагодарил и попрощался.

– Ступай с благословением Божьим, дитя, – сказал поп. – Христос с тобой!

Я ушел. На краю села мне повстречался старик, который поздоровался, приложив руку к груди.

– А где ты ночевал, сынок? – спросил он.

– В доме священника, старче, – ответил я.

Старик вздохнул.

– Эх, горемычный, – сказал он. – И ничего ты не понял?

– Чего не понял?

– Его единственный сын умер вчера утром. Не слышал, как женщины его оплакивали?

– Ничего я не слышал, старче. Ничего.

– Он был во внутренних покоях. Должно быть, оплакивали его тихо, чтобы тебя не расстраивать. Будь здоров!

На глазах у меня выступили слезы.

– Чего ты плачешь? – удивленно спросил старик. – Ты еще молод и к смерти не привык. Будь здоров!

Хорош Крит, но только для того, чтобы набраться сил. Через несколько месяцев я уже места себе там не находил. Улицы стали узкими, отчий дом – тесным, базилик и бархатцы во дворе утратили свой запах. Я видел, как устроились мои давние друзья, и ужасался. «Никогда не замкнусь в четырех стенах, в кабинете, никогда не буду заигрывать с благополучием, никогда не соглашусь с обыденностью!» – поклялся я.

Спустившись в порт, я смотрел на море, и оно казалось мне вратами к свободе, открою их и уеду!

Отец видел, как я молча, безрадостно слоняюсь туда-сюда, и хмурил брови. Однажды я услышал, как он сказал матери: «Что у тебя за сын? Что за червь его гложет? Не смотрит перед собой, чтобы взять то, до чего можно рукой дотянуться, – а только вдаль смотрит, вдаль, в недосягаемое. Лучше синица в руке, чем журавль в небе! Хорошо, если я ошибаюсь, но сын наш похож на тех одержимых, о которых рассказывают в сказках, будто они отправляются на край света искать живую воду».

Он все старался, да толку-то? Ждал, что я открою контору, буду ездить крестить детей по селам, заведу себе друзей, которые изберут меня в парламент, буду писать статьи в местную газету, выпущу брошюрку, где будет написано, что страна наша катится в пропасть, и новые мужи должны прийти и встать у руля.

Однажды он не вытерпел:

– Что это ты без дела шатаешься? Когда откроешь контору и займешься делом?

– Я еще не готов.

– Чего ж тебе не хватает?

У меня было все и не было ничего. Дерзость и ненасытность молодости терзали меня. Внутри меня жили, как, может быть, живут и до сих пор, подвижники Фиваиды с их страстью к абсолютному и великие путешественники, путешествиями своими раздвигавшие пределы земли. Я отважился.

– Я еще не готов, – снова сказал я. – Афинского университета не достаточно. Нужно продолжить образование.

– Что это значит?

Я