Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Вы не читали его «Рождение трагедии» и «Заратустру»? О Вечном Возвращении, о Сверхчеловеке?

– Ничего я не читал. Ничего, – со стыдом признался я. – Ничего.

– Подождите! – сказала девушка и убежала.

Вскоре она вернулась и принесла «Заратустру».

– Вот! Вот львиная пища для вашего ума! – сказала она, засмеявшись. – Конечно, если ум у вас есть. И если ум ваш голоден!

Это была одна из самых решающих минут моей жизни. Здесь, в Библиотеке Святой Женевьевы руками неизвестной студентки судьба устроила мне западню. Здесь меня ожидал пламенный, дымящийся кровью, великий воитель – Антихрист.

Поначалу он поверг меня в ужас. Ни в чем не было у него недостатка: бесстыдство и высокомерие, непокорный разум, страсть к уничтожению, сарказм, цинизм, нечестивый смех – все когти, клыки и крылья Люцифера. Но порывистость и гордость его очаровали меня, опасность опьяняла меня, и я со страстью и ужасом углубился в его произведения, словно вступил в шумные джунгли, полные голодных зверей и одурманивающих орхидей.

С нетерпением ждал я, когда кончатся занятия в Сорбонне и наступит вечер, чтобы, вернувшись домой, у камина, зажженного домовладелицей, открыть книги, нагроможденные горой на столе, и начать вместе с ним борьбу. Постепенно я привык к его голосу, к его прерывистому дыханию, к его мучительным воплям. Тогда я не знал, – об этом узнал я теперь, – что и Антихрист борется и страдает, как и Христос, и что иногда, в минуты страдания, лица их похожи друг на друга.

Нечестивым богохульством казались мне его воззвания и его Сверхчеловек, убийца Бога. Однако этот бунтарь обладал таинственным очарованием, слова его были волшебными заклинаниями, вызывавшими головокружение и опьянение и заставлявшие сердце радостно трепетать. Воистину дионисийским танцем была его мысль, возвышенным пэаном, ликующе несущимся ввысь в самый отчаянный миг человеческой и сверхчеловеческой трагедии. Сам того не желая, я восторгался печалью, отвагой, чистотой и каплями крови, обагрявшими его чело, словно и он, этот Антихрист, носил терновый венец.

Постепенно, совершенно для меня неосознанно, два образа – Христос и Антихрист – соединялись друг с другом. Стало быть, эти двое не были извечными врагами, а Люцифер – не противник Бога? Может ли Зло в какое-то время служить Добру и сотрудничать с ним? Со временем, изучая творчество богопротивного пророка, я поднимался со ступени на ступень все ближе к дерзновенному мистическому единству. «Добро и Зло – враги» – такова первая ступень посвящения, – говорил я. – «Добро и Зло – соратники» – такова вторая, более высокая ступень посвящения. «Добро и Зло суть единое!» – такова высочайшая ступень посвящения, на какую мне до сих пор удалось подняться. На этой ступени я в ужасе остановился, и страшное подозрение пронзило мысли мои: а что если этот Святой Богохульник и меня подбивает на богохульство?

Вся зима прошла в этой борьбе. С течением времени борьба становилась все жестче и упорнее, я чувствовал все ближе прерывистое, тяжелое дыхание противника, ненависть изменялась, преобразовывалась, и я уже сам не мог понять, как борьба переходила в объятия. Никогда не чувствовал я столь осязаемо и с таким потрясением, что ненависть, переходя последовательно через понимание, милосердие и сочувствие, может стать любовью. Так бывает, – думал я, – когда борются Добро и Зло. Словно они некогда были соединены друг с другом, затем их разъединили, и вот они борются, чтобы соединиться вновь, но час этого окончательного примирения еще, видно, не наступил. Однако, если судить по моему собственному опыту, день окончательного примирения, то есть признания и противника и его свободного участия в том великом синтезе, который мы называем миром, то есть гармонией, несомненно, наступит.

Но самое сильное волнение, о, Великомученик, вызывала во мне твоя святая трагическая жизнь. Твоим самым большим врагом и самым большим другом, единственным верным тебе до самой смерти, была болезнь. Это она никогда не позволяла тебе успокоиться, остановиться и сказать: «Мне хорошо здесь, не пойду дальше!» Ты был пламенем, жег и сгорал, и, уходя, оставлял за собой пепел.

Да, ведомо мне, откуда пришел я,

Как пламя, ненасытимый,

Я жгу и сам сожигаюсь.

Все, чего я касаюсь, становится светом,

Все, что я покидаю, становится углем,

Да, несомненно, я – пламя.

И когда с приходом весны стало чуть теплее, я отправился в паломничество, чтобы отыскать еще теплые капли твоей крови и проследить по ним все восхождения твоей мученической и героической борьбы.

Дождливым туманным утром ходил я по узеньким, покрытым грязью улочкам твоей родной деревни и искал тебя. А потом, неподалеку от маленькой площади с великолепным готическим храмом я нашел дом твоей матери, где ты часто находил убежище от мучительной лихорадки жизни своей, обретая покой и снова чувствуя себя ребенком. Затем были божественные приморские улицы Генуи, где ты так наслаждался морем, нежным небом и скромными людьми… В жизни ты был таким кротким, бедным и мягким, что женщины с ближайших улиц называли тебя святым. Помнишь, ты строил планы начать очень простую, умиротворенную жизнь: «Быть независимым, чтобы независимость моя никому не мешала. Обладать сладкоречивой тайной гордостью. Спать легко, не пить крепких напитков, самому готовить себе скромную пищу, не водить дружбу с влиятельными людьми, не смотреть на женщин, не читать газет, не желать почестей, общаться только с самыми избранными, а если окажется невозможно встретить избранных, то с простым народом».

Под весенним солнцем Энгадина между Сильс-Марией и Сильвапланой с каким волнением искал я пирамидальную скалу, где впервые поразило тебя видение Вечного Возвращения! И вскричал ты, разразившись рыданьями: «И сколь бы горестна и невыносима ни была жизнь моя, благословенна да будет она, и да придет она снова и снова бесчисленное множество раз!» Потому что ты испытал жесточайшую радость героя, представляющуюся мелким душам мученичеством: зреть пред собой бездну, идти вперед и не позволить себе испугаться.

Горы вокруг меня дымились голубизной в солнечных лучах, вдали раздался гул, я увидел, как рушится снежная гора, и вспоминал, что писал тебе твой друг: «В книгах твоих порой слышен далекий гул водопада».

Подходя к Сильс-Марии, на маленьком мостике у бедного кладбища, я вдруг вздрогнул в ужасе, потому что, повернув голову направо, глянул вниз на свою тень, и как некогда ты увидел вдруг подле себя Заратустру, так и я увидел, что был не один, но было нас двое, – рядом шел ты.

Все твое подвижничество, Великомученик, возникает перед мысленным взором моим. Юный, пылкий, вопрошающий всех героев, чтобы избрать покорителя сердца своего, ты