Мобилизованный: задача выжить - Артемий Тихий
Мы сварили кофе на всех и разделили «тётушкины» пряники. Я переодел носки – неописуемое блаженство. Сидя в окопе, меня посетила глубокая мысль, развившая прежнюю: «Каждый не только видит войну из своего окопа. Он ведёт из своего окопа свою войну».
Окоп – это не только траншея под Купянском, набитая холодной землёй. Окоп – это стол волонтёра, заваленный собранной гуманитаркой, где каждая банка тушёнки, каждая аптечка – это выстрел по врагу, это спасённая жизнь. Окоп – это кресло старой бабушки, чьи пальцы, несмотря на дрожь, терпеливо вяжут тёплые носки, чтобы согреть солдата. Это кухня тётушки, где она печёт пряники. Всё это их линия обороны.
И, конечно же, самый глубокий и тяжкий окоп – это сердце матери, жены, сестры, ребёнка. Их окоп – это гулкая тишина дома, где каждый звонок отзывается и надеждой, и страхом. Их война – это ежедневное ожидание, вера, написанное сообщение, посылка с любимыми сладостями и тёплыми носками. Их бой – это борьба с отчаянием, это сохранение домашнего очага как крепости, куда боец должен вернуться.
Приближался день рождения моей жены. Я любил её безумно и хотел как-то поздравить. Вспомнил стихи своего друга Сергея Ефимова и попросил Акулу, мобилизованного из Тамбова, снять на телефон моё поздравление, чтобы после ротации переслать ей.
«Каждый день в тебя по уши, словно школьник, влюбляться,
В моём сорок плюс возрасте мне опять девятнадцать.
Без тебя я похож на безумного мота,
Ты сейчас по Москве, а я – по окопам,
Живём порознь по суетливым маршрутам,
Где прожить вопреки ожиданиям как будто.
Нам за это достанется откуда-то Свыше…»
И пусть она знает, что мы воюем здесь не из ненависти. Ненависть – плохой попутчик, она выжигает душу. Мы воюем ради любви. Любви к нашим детям, нашим старикам, нашей земле. Чтобы то Зло, что пришло, не захлестнуло ту любовь, что мы храним в своих сердцах. Чтобы у наших дочерей было будущее. Чтобы по утрам они могли спокойно пить какао из больших кружек, а не прятаться в подвалах от снарядов. Мы щит. Грубый, железный, в грязи и крови, но щит, за которым жизнь должна продолжаться.
Прошло ещё несколько дней. Обстрелы продолжались. Чера сообщил, что мне пора на отдых.
Рано утром я вышел в тыловой район. На командном пункте, устроенном Черой и Барсом в подвале разбитого дома, я увидел, как на меня смотрят глаза товарищей из боевого братства – с уважением и признанием. Барс обнял меня:
– Братец, хорошо выглядишь.
Чера сказал:
– Тихий, спасибо тебе за всё. Отдохни сегодня. От роты мало ребят осталось. Опорник рядом с Уцем надо брать. «Союзники» помогут профессионалами, и твоя помощь нужна. Завтра с утра – к Уцу.
Я, конечно, согласился.
* * *
Ночь провёл в относительном покое, но тело и нервы помнили каждую минуту на передовой. В пять утра, в кромешной тьме я уже выдвигался к позициям Уца.
Опорный пункт противника, растянувшийся на двести метров в длину и сто в ширину, был словно разъярённый, осаждённый форт. Два фланкирующих пулемёта на востоке и севере, стрелковые позиции на юге и наблюдательные посты на западе – каждый клочок земли простреливался. Но у каждой крепости есть своё слабое место. Здесь это была мёртвая зона на юго-востоке, стык между всевидящим оком пулемёта и зорким наблюдателем.
Именно сюда, в эту щель в обороне, устремился первый боец, неся на себе четыре одноразовых гранатомёта. Пока напарник прикрывал его огнём, он занял выгодную позицию. С этой точки весь опорник был как на ладони, без единого препятствия.
Раздался хлопок выстрела, и первая реактивная граната понеслась к восточной огневой точке. Затем, почти не целясь, на юг, на север, на запад. Точные выстрелы накрыли ключевые узлы обороны противника.
Пока враг приходил в себя от внезапного удара, начался второй акт атаки. Бойцы двух групп, словно тени, рванули с ускорением. Одна – к северной стороне, другая, огибая периметр, – к западной. В это время первый боец, холодно оценив обстановку, выпустил ещё две гранаты: одну по южной позиции, где засели четыре ВСУшных стрелка, и две – по западным наблюдательным постам. Хаос и паника стали его союзниками.
С юга в прорыв устремились ещё три бойца. Координатор действий оставался в центре, направляя их, как дирижёр управляет оркестром. Тем временем последний боец совершил дерзкий обход через север и вышел в тыл к западным позициям, обрушив на ошеломлённого противника шквальный огонь.
Оборона противника рухнула мгновенно. Расчёты на южной позиции были уничтожены сразу. Два пулемётчика, пытавшиеся покинуть северную позицию, были сражены выстрелами в спину. Ещё один был убит при попытке бегства с восточного направления. Один из врагов остался в восточной точке и был добит осколками гранаты. То же самое произошло и на севере – граната Ф–1 положила конец сопротивлению внутри укрытия. Те, кто попытался бежать с запада, были настигнуты и ликвидированы.
Лишь одному из обороняющихся удалось вырваться и скрыться по тропе на северо-запад в сторону других укрепрайонов. Ещё один враг, поняв бессмысленность сопротивления, сдался в плен.
Победа далась не без потерь. Один из атакующих бойцов был убит на месте прямым попаданием снаряда из автоматического гранатомёта, бившего с дистанции в восемьсот метров.
Но команда прозвучала чётко и ясно: «Всё чисто!»
Опорник был взят. Оставалось лишь закрепиться на завоёванном рубеже.
Нарушив субординацию, я спросил у Уца по рации:
– Уц, апартаменты не по статусу?
– Тихий, чем богаты… – парировал он.
Моя новая позиция оказалась в двухстах метрах от опорника – восемь ячеек на два человека каждая, вкруговую, без ходов сообщения. Размер – 70 см в ширину, 180 в длину, с «лисьей норой». Про эти «апартаменты» я и говорил.
– Перемещаюсь к вам с юга, – предупредил я по рации и, пробежав по окопам, втиснулся в крошечную землянку, бывшую вражескую огневую точку. Мы быстро вынесли свежие тела и заняли оборону. Почти сразу начался обстрел.
В землянке, размером один на 2,5 метра, нас было трое, когда к нам втиснулся четвертый – Лёва, контрактник из Нижнего Новгорода. На СВО он с первых дней. Мы мгновенно нашли общий язык. Жилистый, быстрый, с умным и расчётливым взглядом настоящего вояки. Я тут же начал
