По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Подъезжая к лагерю, еще издали мы увидели партизан, столпившихся у сапожной мастерской, и среди них — богатырскую фигуру Анищенко в новом ярко-желтом кожухе. Люди, очевидно, обсуждали событие и затихли, когда Анищенко бросился к нам навстречу.
— Разрешите доложить…
Отрапортовал, как всегда громогласно, стоя навытяжку, но и в голосе его чувствовалась неуверенность, и в лице было какое-то новое для меня выражение — не то недоумение, не то обида. Как бы оправдываясь, он добавил после рапорта:
— Неожиданность какая! Невиданный случай, чтобы друга убить. А ведь неразлучными были.
— Мало сказать, что неожиданность, — ответил я. — Давайте разбираться. Что вы знаете про Тимонина и про Силкина?
Рассказ Анищенко ничего не объяснил. Да, они были закадычными друзьями. Земляки — оба из Кировской области. С командиром одного из наших отрядов Бельтюковым, тоже кировчанином, вспоминали они родные места, но держались больше вдвоем. До войны служили в одной части и на фронт попали вместе. В бою Тимонин пытался спасти тяжело раненного Силкина и вместе с ним попал в плен. Сидели они в Брестском лагере, добром поминали врачей, которые лечили Силкина. Когда он выздоровел, оба бежали из лагеря. Скрывались на хуторе около Ковеля, встретили одну из наших боевых групп и стали партизанами. Обычная история — сколько к нам приходило бежавших из плена!.. И никто не замечал между ними разлада, не слышал споров. Ели они из одного котелка, спади рядом. И вот…
Высоченный Анищенко, скрипя своим новым кожухом, старался как-то сбоку заглянуть мне в глаза, словно искал поддержки, одобрения, сочувствия. Видно, не находя в себе оправдания случившемуся, хотел найти его в собеседнике.
Любое ЧП неприятно каждому командиру, а такому аккуратисту, как Анищенко, — особенно. Да еще ошибка, допущенная им самим: назначил будущего убийцу командиром группы. И ведь, оказывается, заместитель командира отряда Василенко возражал: «Я думаю, — сказал он, по своей всегдашней привычке повторяя слова, — я думаю, что мы недостаточно знаем Тимонина. Надо, я думаю, заняться им, изучить». Анищенко увидел в этом чуть ли не бюрократизм: «Не думайте, а выполняйте. Не о чем тут думать. Парень грамотный, боевой. Нельзя так недоверчиво относиться к людям». Назначение состоялось. И вот теперь пришлось признаться в ошибке.
— Виноват! Предупредили — не послушал. Недоучел.
— Вины с вас никто не снимает, — сказал я. — Но у Василенко, должно быть, были какие-то причины не доверять Тимонину… Вы, значит, не поинтересовались? У нас беда — начальник считает ниже своего достоинства прислушаться к мнению подчиненного. Пошлите за Василенко. Мне вот тоже припоминается история с убийством…
И я рассказал, как зимой 1942 года, когда мы базировались на Витебщине в нашем лесном «военкомате», партизан Куклин так же вот убил Кобякова. И они были земляками, сослуживцами, неразлучными, казалось бы, друзьями. Правда, Куклин не убежал. Он тогда был на базе за старшего, и с ним оставалась небольшая группа партизан. Когда мы вернулись, он сам доложил Бате, командовавшему нашими отрядами, что застрелил Кобякова. И, дескать, за дело. Кобяков будто бы хотел дезертировать из отряда и подговаривал к тому же самого Куклина.
— А почему не дождался нас? — спросил Батя.
— Боязно было, что Кобяков убежит до вашего возвращения и мне придется отвечать за него. Ведь на цепь его не посадишь.
Батя сказал, что разберется в этом, поручил кому-то расследовать происшествие, но неожиданные события помешали расследованию. Немцы устроили на нас облаву, пришлось покинуть «военкомат», Куклина отправили со специальным заданием под Полоцк, а мы, не дождавшись его, ушли далеко на юго-запад, чтобы уже не возвращаться на Витебщину.
Дальнейшей судьбы Куклина я не знаю. История убийства Кобякова так и осталась нерасследованной, но я и тогда считал, и теперь считаю ее неясной и подозрительной. Убийство Силкина еще подозрительнее — ведь Тимонин-то сбежал. Поэтому и необходимо докопаться: в чем дело? И убийцу найти. Обязательно. Не только ради наказания. Кто знает — с какими мыслями ушел он от партизан?..
Пришел Василенко. Окончив рассказ, я спросил его:
— А вы как считаете? Какие у вас подозрения были на Тимонина?
— Какие могут быть подозрения?.. Я думаю…
— Нет… Позвольте, товарищ командир… — Анищенко беспокойно скрипел кожухом, оборачиваясь то ко мне, то к своему заместителю. — Позвольте… Он мне говорил… Ты возражал?.. Ты мне что тогда сказал? Почему? Тебе что — тимонинская физиономия не понравилась?
— Ну и физиономия тоже. Вообще он был какой-то не такой. Недовольный, что ли?.. Вы наших ребят знаете. А он — не то. Задумается иной раз — словно мировые вопросы решает. Окликнешь — испугается. Да ведь как: за пистолет хватался, и глаза страшные, того гляди застрелит. А потом сразу улыбается. И как-то не так. Не верю я его улыбке. Вот такой же был и Рагимов. Помните? Вы его лучше меня знали.
— Знал. — И мрачные воспоминания нахлынули на меня. — Рагимов не одного, Рагимов троих перестрелял… Тем более надо расследовать.
— Точно! — Анищенко заглядывал мне в глаза. — И поручить это Василенко. Он справится.
— Должен справиться, — согласился я. — Но, товарищ Василенко, учтите: он может уйти в Рафаловку или в Маневичи.
— Едва ли, — возразил Анищенко. — Мы уже послали людей — его перехватят.
— Успеют ли? Он дожидаться не станет… А что, если он проберется в Ковель? Кто знает — какие у него связи. Рагимов был связан с гестапо… Тимонин про наших подпольщиков знает?
— Он Бориса знает. Присутствовал, когда мы встречались с Борисом.
Это было плохо. Борис руководил одной из самых активных подпольных групп на Ковельском железнодорожном узле.
— Ну вот видите! Немедленно принимайтесь. Что вы думаете делать, товарищ Василенко?
— Думаю, я уж раньше наметил, поскорее добраться до того хутора, где наши нашли Тимонина. Уж, наверно, он там невесту оставил — парень видный. А заодно и Борису сообщим.
— Действуйте!
И в тот же день пятнадцать партизан на четырех санях выехали под Ковель.
* * *
Некоторое время мы ничего не слышали о Тимонине, и я уже думал, что ему удалось улизнуть. Сколько он может наделать нам пакостей! Правда, в Ковеле все было по-прежнему — никаких новых провокаций, никаких арестов, но это не успокаивало: не раз обманывала партизан такая вот кажущаяся тишина. И вот на шестые сутки Василенко вернулся.
— Привез, товарищ командир!
У меня вырвалось невольное:
— Наконец-то!
Василенко,
