Красное вино - Франтишек Гечко
После Нового года, еще из Новых Градов, Марек разослал штук десять предложений своих услуг. Он изложил все, что счел выгодным для того, чтоб привлечь симпатии своих предполагаемых работодателей. И почти на все свои письма получил ответы. Один за другим вскрывал он конверты со штампами учреждений, школ, крупных землевладельцев — и, находя среди возвращенных документов ответные письма на фирменных бланках и с печатью внизу, всякий раз натыкался на слова: «…удовлетворить не представляется возможности…» А тут, на Волчьих Кутах, без всяких прошений, без документов, работы хоть отбавляй! Да еще какой доброй, славной, радостной работы! Единственное, что омрачает радость, — это то, что мир нынче вывернулся наизнанку: хотят у работника отнять и эту работу! Стало быть, надо торопиться, чтоб закончить обрезку до того, как из рук вырвут ножницы.
На меже Марека поджидал Иноцент Громпутна — он тоже прореживал панчуховские виноградники на груди Волчьих Кутов. Громпутна багров от вина; с тех пор как он стал хозяином панчуховского добра, наглость его удесятерилась.
— Обедать, сосед? — завязал он разговор. — На твоем месте, сынок, не стал бы я из кожи лезть. Обрежешь — а урожай-то не тебе собирать! Удивляюсь: ходил ты в разные школы, неужели ж тебе охота этим вот руки марать? — насмешливо сказал Громпутна.
— А вам что за дело, дядюшка? — отрезал Марек.
«Американец» обиделся.
— Я думал, ты поумней. Вот если б ты выкорчевывать взялся — было бы понятно; а ты делаешь что-то совсем не то… Над тобой, парень, уже весь Волчиндол смеется!
— Плевать я хотел на Волчиндол. Руки Габджей созданы для ножниц, для доброй работы. Никогда еще они не делали дурного дела. Зато у Панчух и у тех, кто им наследует, руки привыкли все рвать и ломать. Ничего другого они и не умеют, разве что совать еще нос не в свои дела. Пока этот виноградник принадлежит Габдже, Габджа его и обрабатывает. Вот когда он будет принадлежать Громпутне — пожалуйста, пусть Громпутна его хоть выкорчевывает…
— Сволочь! — взревел «американец».
Но какой от всего этого прок, если дни бегут безостановочно! Едва Марек проредил оба виноградника, едва перетаскал в сад связки срезанных прутьев и приготовился перекапывать Воловьи Хребты — настал судный день. Из Сливницы прибыли судья, протоколист и два юриста. Общинная винодельня была набита до отказа: никто не работал в тот день, любопытство оказалось сильнее. Марек, задумавший — по совету Венделина Бабинского, Филипа Райчины и Франчиша Сливницкого — спасти хотя бы Воловьи Хребты, основательно подкрепился. Нет, он не напился пьяным, как сделал бы его покойный отец, если б дожил до этого дня, — он только хлебнул для храбрости, чтоб не оробеть в предстоящей схватке.
Пока комиссия усаживалась, Марек внимательно рассматривал публику. Волчиндольские виноградари собрались все — вон они сидят на скамьях, на бочках, и кадках, стоят, опершись о бродильные чаны и отстойники. Кидают на комиссию неприязненные взгляды; на Марека посматривают как можно дружелюбней — за исключением Сильвестра Болебруха и Иноцента Громпутны.
Притрясся из Блатницы бывший священник. Одет он уже не в сутану, даже белого нагрудника нет больше на нем: он сложил с себя священнический сан и сделался помещиком. На этого человека с особой враждебностью взирает Волчиндол. Как только бывший священник отвернулся к столу, заговорив с членами комиссии, мужики сплюнули один за другим.
Явился Рох Святой — тоже в роли покупателя. И ему захотелось попользоваться несчастьем сестриных детей! Из-под себя жрать готов… Марек так и дрожал от возбуждения. Руку прижал к груди — в том месте, где в кармане лежали деньги: четыре тысячи крон, ссуда из кредитного товарищества, которую он получил под поручительство Бабинского, Райчины и Сливницкого, чтоб можно было принять участие в торгах. Эти деньги жгли его…
Объявили исходную цену подлежащего продаже имущества: двадцать тысяч пятьсот крон. Судья попросил участников внести залоги.
— Пан судья! — раздался в тишине голос Марека, и Волчиндол дрогнул от жалости. — Вы пришли, чтоб распродать то, что осталось после моих умерших родителей: дом с виноградником на Волчьих Кутах и виноградник на Воловьих Хребтах. Я не собираюсь противиться закону, именем которого вы явились довершить разорение семьи Габджей. Я не отступлю от приличий даже перед лицом гнусного закона, который дурным людям позволяет, а хороших — заставляет обирать сирот. Я только очень прошу вас: прежде чем вы начнете выполнять ваш печальный долг, соблаговолите продать сначала дом и виноградник на Волчьих Кутах, а потом уж Воловьи Хребты. Судя по тем покупателям, которые собрались здесь, — он показал рукой на бывшего священника, на Громпутну, Большого Сильвестра и на дядю Роха Святого, — за одни Волчьи Куты можно будет выручить столько, что наконец-то, после шести лет, насытится алчная утроба Крестьянского банка, и продавать Воловьи Хребты уже не понадобится. Если же все-таки окажется, что выручки за Волчьи Куты не хватит, чтоб покрыть претензии кредитора и все возможные и невозможные издержки, — что ж, тогда продадите и Воловьи Хребты. Я сам хочу принять участие в торгах.
— Протестую! — вскричал юрист Крестьянского банка и даже подскочил на своем стуле. — Во-первых, я настаиваю, чтоб имущество продавалось совокупно, потому что так за него можно будет получить больше, да и оценено оно как единое целое. Во-вторых, я спрашиваю, с каких пор должники, то есть их наследники, допускаются к участию в торгах?
— Простите! — выступил с возражением адвокат, представляющий несчастное имущество. — Во-первых, от разделения в том смысле, как это изложил сын умерших должников, кредитор ничего не потеряет. Дело в том, что есть покупатели, интересующиеся только домом с виноградником, и есть другие, желающие приобрести один виноградник без дома. От разделения имущества аукционная цена его повысится, а это в интересах не только кредитора, но и сирот. И суд поступит по справедливости, если вместо одного аукциона произведет два, тем более что дом с виноградником на Волчьих Кутах оценен отдельно в тринадцать с половиной-тысяч, а
