Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Да я и слушаю, – сказал отец убито, и ей снова стало его больше жаль, чем не жаль, но остановиться она уже не могла.
– У тебя рак. Или мы все сдохнем от этого коронавируса. Ты веришь в Бога?
– Ну у нас есть даже специальный храм прямо в суде, мы ходим туда по праздникам и крестимся – а попробуй не сходи…
– Я не об этом спрашиваю, ты прекрасно понимаешь.
– Что-то Бог не очень-то мне помогает, – сказал отец. – И тут он тоже не спасет.
– Бог спасает не тела, а души, но это уж твой выбор. А сын? А я, в конце концов?
В гостиной Виталий опять заржал и не мог теперь остановиться.
– Да тебе-то что, ты вернешься в свой нормальный мир, – сказал отец. – Да и Антону, наверное, лучше туда же, тем более если ты ему как-то поможешь…
– Если вернусь. И у меня такое «если вернусь» было уже не раз, ты знаешь, это хорошо вправляет мозги. А что сказал бы тот, который у тебя на столе?..
– Ну, дед-то!.. – сказал отец как будто даже обрадованно; видно, он об этом уже думал. – Откуда ты знаешь, за что он иной раз голосовал в сроковых или пятидесятых? Нет, не думай, никаких приговоров он не подписывал, но руку-то на собраниях поднимал… Тебе легко всех учить – ты Европа-с. А тут Азия, ваши рецепты не годятся. Азия-с…
– А кто в этом виноват? Европа уже тысячу лет живет благодаря праву, а вы у себя в Конституционном суде вот сейчас его добиваете.
– Да не сейчас… – сказал он. – Мы всегда живем в той стране, в которой живем, и в том времени, в котором живем. С французским-то паспортом в кармане оно, конечно…
Он отвернулся. Да, правда: она словно испытывала вину за этот французский паспорт, всегда ее испытывала, хотя была совсем не виновата в том, что мама увезла ее из России, когда ей было четырнадцать. Может, мама и была в чем-то виновата перед отцом, но в чем?
У большинства людей просто не хватит сил постоянно жить в состоянии раздвоенности, и они выбирают одну из позиций, но некоторые, самые сильные, так и застревают на этой развилке и отдают себе в этом отчет. Но это нелегко, отцу было очень трудно сейчас. Она спустила ноги с дивана, подошла и обняла его за плечи, а он похлопал ее руку своей, в каких-то неизвестных веснушках. Затем убрал руку, выдвинул ящик стола, покопался там и выудил стреляную автоматную гильзу.
– Смотри, что я нашел. Помнишь? Я отобрал ее у тебя, потому что ее могли засечь на границе и у тебя были бы большие неприятности.
– Помню, конечно. Девяносто третий год, Белый дом. Только я эту оставила тебе, а другую увезла, и никто меня не засек, а их выше крыши там было. Но свою я уже давно не встречала в парижской квартире. Двадцать семь лет прошло…
– Зачем?
– Что? Зачем повезла? Ну это же факт, чтобы показать в газете, хотя там и фотографии тоже были, но я еще начинающая была, мне было семнадцать, и я еще только училась в университете. Я летала за твой счет, к тебе в гости, но после того первого репортажа меня стали отправлять в командировки и часто печатать, у них как раз незадолго до этого ушел на пенсию корреспондент с русским из эмигрантов первый волны. У него еще был такой смешной русский – слишком правильный.
– Зачем? – повторил отец. – Зачем им был твой репортаж, когда CNN показывало всю стрельбу из танков по парламенту в прямом эфире? Все смотрели, кому было интересно…
– А… Так у меня репортаж был не только об этом. Я оттуда пришла к тебе в суд, он тогда был в Москве где-то в центре, ты заказал пропуск, и я бродила по комнатам, заходила к судьям, ты же меня с ними ребенком еще познакомил, и они от меня не прятались. Они прятались в тот день друг от друга – каждый сидел в своем кабинете, но все были заняты одним и тем же: смотрели репортаж по CNN. Ты поэтому вспомнил про гильзу?
– Ну да, – неохотно признался он. – Надо было, наверное, еще тогда уходить, но потом еще долго все было не так, до самого переезда, наверное… Я мог и тогда тоже отказаться и остаться в Москве, но Антон уже был, а если бы я ушел раньше, то и меня бы, наверное, сейчас уже не было. Это лечение не везде делают, и оно очень дорогое…
Он еще повертел в пальцах гильзу и поставил ее возле ноутбука стоймя на стол.
– Пойдем, что ли, выкурим по сигарете на террасе? – предложила она.
– Давай здесь. Принеси оттуда пепельницу. И скажи по дороге Виталию, чтобы так не ржал. Тут и так без пол-литра не разберешься…
⁂
Полина Николаевна готовила в кухне обед, и Наташа постаралась прошмыгнуть мимо незаметно, и ей это, кажется, даже удалось – только Виталий в наушниках проводил ее до террасы маленькими глазками, все еще стараясь отдышаться от смеха. Пяток окурков из пепельницы девать было некуда, она выложила их на подоконник, почувствовала тяжесть и холодок бронзы в руке и на цыпочках покралась обратно. Не тут-то было: Полина, видно, заметила ее еще по дороге туда и стояла на пороге кухни, ожидая преступницу теперь уж с ею самой прихваченной уликой. Она была в фартуке, а в руке у нее был огромный узкий кухонный нож, которым она, вероятно, только что разделывала что-то на кухне.
– Стоять! – крикнула она, как в советском детективе, причем гнусавость ее почему-то сразу куда-то пропала. – Всем слушать меня в этом доме!
Виталий снял наушники, отчего телевизор опять начал городить какую-то белиберду на полную катушку, поднялся и сказал:
– Э-э!.. Нож-то лучше бы положить…
Он сделал шаг к Полине, но она махнула в его сторону ножом, и он остановился, уже на автомате прикидывая, как бы ее перехитрить. Двигаясь так, словно кто-то его потихоньку подтягивал на веревке, он уже подбирался к Наташе, явно чтобы завладеть пепельницей. Но и этот маневр был сразу разгадан.
«Вы какую часть тела называете спиной? – гнул свое телевизор и сам себе отвечал записанным смехом: – Ха-ха-ха!..»
– А ну выключите это на хуй оба! Наташа, поставь пепельницу на стол!
Виталий покрутил наушники, отчего звук опять ушел туда, и то его совсем не было, а то в них раздавалось какое-то воркованье.
– А что это вы меня на «ты»-то? – сказала Наташа, но пепельницу от греха она
