Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– А вот там сегодня рассказывали анекдот. Собрались раз русский, немец и француз…

– Я вас умоляю, Виталий, – раздраженно сказал Сергей Анатольевич. – У меня еще есть работа, и вы мне мешаете сосредоточиться. Я, пожалуй, не буду второе, а то мы все равно мало двигаемся. Поля, принесешь мне чай в кабинет?

– Погоди, – сказала жена, словно припомнив что-то. – Скажи, Наташа, ответь, я не буду больше заводиться. А к русским там у вас разве нормально относятся?

– Относятся ко всякому человеку как к человеку, по-разному.

– Ну да… – не удержался Виталий. – Просто вы на их языке разговариваете, как они.

– Так я для этого его сначала выучила.

– А вот наш президент говорит, – начала Полина, почувствовав поддержку, – что если в мире не будет России, то для чего тогда он нужен? Разве он не прав?

– Нет, – сказал Сергей Анатольевич, хотя спрашивали-то не его. – Это то же самое, что сказать: если я завтра умру, то зачем остальные останутся жить? А дети – они все чужие? Пусть тогда все провалится? Глупость и самомнение. Верно дочь говорит: хватит врать-то.

– Я пойду, – сказал Виталий. – Там как раз четвертая серия сейчас начнется.

– Погодите, – остановила его Наташа. – А еврея там не было?

– Где?

– Ну в этом вашем анекдоте. Всегда же бывает еще и еврей?

– Сами придумаете, у вас получается. А я не буду пересказывать, раз вам не смешно.

Он ушел в гостиную и надел наушники, но, может, на самом деле подслушивал, кто его знает – у его спины было какое-то нерасслабленное выражение.

Отец медлил.

– Россия никуда не денется, – сказала Наташа. – Как древний Рим, или Греция, или те же евреи, которые сохранили свою культуру, когда у них и страны-то не было никакой. Куда денутся Достоевский и Толстой или Чайковский, Поленов или Мандельштам, которого наша страна убила собственными руками? Все это уже в вечности, все это где-то хранится, перестаньте только спасать Россию, это портит ей репутацию.

– Но тогда и ложь тоже где-то хранится? – спросила Полина Николаевна.

– Нет, не думаю, – сказал отец. – У нее нет онтологической основы. Поэтому и поправки ничтожны, но какое это в настоящее время имеет значение? Принесите мне хоть кто-нибудь чай в кабинет…

Наташа отнесла отцу чашку чаю – теперь он пил без сахара, поставила перед ним на столе, но тот только хмыкнул, продолжая стучать по клавишам: с кем-то обсуждал нюансы их заключения в WhatsApp. Наверное, он все-таки обиделся. Она взяла свой ноутбук и вышла с ним, одевшись, на террасу. За окнами стемнело, но потеплело, и дождь вроде перестал. Экран осветился – надо было что-то написать не то в газету, не то маме. Она села, закурила, стряхивая пепел за окно, потому что пепельница осталась валяться в углу, а ходить за ней сейчас было неохота, и написала:

«Сказать, что счастья нет, – это не так. Обнять отца ведь было для меня счастьем. Оно мелькает, как солнышко сквозь тучи в пасмурный день, какие случаются на побережье… Черт, что это за побережье я имею в виду? Здесь оно тоже есть, и я мечтала его увидеть – странная идея, навеянная, наверное, Пушкиным, но не суждено: море близко, но оно за забором, и я вижу только забор. Эти редкие проблески локальны, мы наслаждаемся ими в одиночку или по двое, а горе глобально, это оно объединяет людей».

Ну куда это, в какую газету? Газете нужны факты, а это черт знает что. Да и маму расстраивать… Да это и было уже – у Толстого, хотя там, кажется, все было как раз наоборот.

⁂

На ужин Полина Николаевна наварила картошки и залила ее постным маслом, вдруг заявив, что сейчас Великий пост. Она снова говорила в нос в своей обычной манере:

– А ты, Наташа, путешествующая, тебе можно колбасы.

– Спасибо, я обойдусь. Мы правда мало двигаемся. Хотя я не думаю, что для Бога сейчас колбаса – это главное. В пост надо каяться.

– Ну что ты там вычитала в новостях? – спросил отец, помолчав. – Ты же лазишь там по всяким своим сайтам.

– На 14 марта число зараженных в мире 145 тысяч, из них 17 только за последние сутки, – доложила дочь, подсмотрев в смартфоне. – Во Франции и в Германии больше чем по 4 тысячи, а в Италии 17. Умерло четыре с половиной тысячи во всем мире, но это, как все считают, только начало, заболеют миллионы, а умрут сотни тысяч.

– Ты бы позвонил, узнал насчет анализов-то, – сказала Полина мужу.

– Кому, председателю? Да и что их дергать – неужели сами не позвонят и не скажут, как только будет известно? Они же все это отправили в Москву, а там, наверное, куча таких же тестов. Будет тебе и приговор, обжалованию не подлежит… А где Антон-то, все спит?

– Спит, – сказала Полина. – Я к нему поднималась. Спит как сурок.

– Наташа, я все закончил и отослал, – сказал отец. – Кабинет свободен. Можешь теперь лазить по своему интернету там. А дашь мне тоже свою волшебную таблетку, у тебя еще есть? А то я боюсь, мне будут сниться кошмары из поправок с председателем во главе.

– Конечно, я вам обоим раздам, – сказала Наташа. – И Виталию тоже. У меня есть, но пока и полтаблетки каждому хватит. Чтобы заснуть и не думать, страшно же всем.

– Я, если можно, лучше коньяку выпью, – вступил Виталий. Значит, он прекрасно все слышал. – Там у вас в баре даже мне на неделю хватит. Можно?

– Ну выпей, только не увлекайся, – сказала Полина Николаевна, как-то автоматически и с водителем теперь перейдя на «ты», но потом спохватилась: – Я вам в гостиной на диване постелю, ну, может, придется чуть колени согнуть.

– Я привычный, – бодро сказал Виталий, – мне и в машине на заднем сиденье не раз приходилось. Тут есть подушка и плед, больше ничего не надо.

Было слышно, как он открыл бар и набулькал себе в стакан. Наташа зашла к себе и вернулась с таблеткой, разломила ее пополам и положила перед отцом и Полиной. Оба смотрели на свои половинки, спрятав руки под стол.

– Так, наверное, Иисус преломлял хлеб, – сказал отец. – Как раз той ночью, накануне самого страшного. Я бы помолился, но не помню наизусть. Наташ, ты помнишь?

– Ты уже только что помолился, – сказала она, хотя, конечно, помнила, и налила им обоим по стакану воды. – Ну, выпейте да идите спать, утро вечера мудренее, а оно так или иначе завтра будет.

Оба послушно, как пациенты в больнице, синхронно проглотили свои половинки, запили водой и пошли; проводив их глазами, Наташа видела, как отец в гостиной взял жену за руку, но потом отпустил: по лестнице они бы так