Парижанки - Габриэль Мариус

— Но Гитлер утверждает, что стремится к миру.

— Он говорит одно, а делает другое. — Вайс погладил остроконечную седую бородку. — У меня, как у еврея, есть особые причины его опасаться. Но нацисты представляют угрозу не только для меня, но и для каждого цивилизованного человека на этой планете. — Он устало улыбнулся. — А ты одно из самых цивилизованных существ, которых я знаю. Нечего тебе рядом с ними делать. Если решила бросить живопись, езжай домой. Рисковать жизнью ради искусства — это одно. Делать то же самое ради места горничной — совершенно другое.

— Я не покину Париж, — упрямо отвечала Оливия.

— Ты можешь продолжить писать и дома. В безопасности. Рузвельт не позволит втянуть свою страну в еще одну европейскую войну. Он сам так сказал.

— Если бы я ценила безопасность, то никуда бы не поехала из Миннесоты. Я останусь здесь, даже если не смогу больше рисовать. Я слишком люблю Париж, чтобы возвращаться домой.

— Хотя Париж не был к тебе добр?

— Париж открыл мне настоящие чудеса. Он просто не хочет покупать мои картины. — Она на мгновение задумалась. — Если не считать одного молодого человека.

— Вон оно что, — вздохнул Ласло. — Так ты из-за него не хочешь возвращаться домой?

— Я этого не говорила.

— За тебя сказало твое лицо. Он красив?

— Очень.

— Богат?

— К сожалению, нет, мэтр. К тому же презирает деньги. Он анархист.

— У всех свои недостатки. Но он тебя любит?

— Он мною восхищается. Во всяком случае, если верить его словам.

— Это он нашел для тебя место в отеле?

— Его мать. Кстати, речь идет о «Ритце».

— Значит, ты бросаешь живопись ради работы в лучшем отеле Парижа, — пожал плечами художник. — Ну что же, если это наше с тобой последнее занятие, давай приступим к делу.

Ласло Вайс был превосходным учителем, умевшим мягко поддержать и точно указать на ошибки. Оливия с грустью подумала, что ей будет очень его не хватать. Он осмотрел ее последние картины, сделал несколько удивительно точных замечаний и направлял ее, когда она принялась воплощать его идеи на свежем холсте. Они сидели бок о бок возле мольберта, и Ласло время от времени брал у девушки кисть, показывая, что он имеет в виду. Погрузившись в мир, где царила красота и не было ни тени войны и бед, они потеряли счет времени.

Незаметно пролетели два часа, и последний урок Ласло подошел к концу. Оливия сделала учителю чашку чая, чтобы помочь ему согреться, а затем проводила Вайса до его квартиры на рю Лепик. Взяв ее за руку, он попросил:

— Расскажи-ка мне еще об этом своем анархисте.

— Да рассказывать-то и нечего, — улыбнулась девушка. — Мы пока просто друзья.

Но Ласло ее слова не успокоили, и, отвечая на его вопросы, полные отцовской заботы, Оливия почувствовала, каким теплом наполнилось ее сердце. Она пока не влюбилась в Фабриса, но, судя по всему, вскоре ее ждали перемены. И они казались ей неизбежными.

— У меня такое ощущение, что все идет должным образом, — призналась она наконец. — То есть я не знаю, как наши отношения будут развиваться дальше, но пока мне кажется, что они складываются правильно.

Мэтр кивнул, словно девушка подтвердила его мысли.

— Желаю тебе обрести счастье, — тихо произнес он. — Однажды ты станешь настоящим художником. Не отрекайся от мечты. Только пообещай, что при первых же признаках опасности вернешься домой, в Америку.

— Обещаю, мэтр.

Теплым багряным вечером она попрощалась с Ласло и отправилась домой, с грустью размышляя о том, как теперь изменится ее жизнь.

* * *

Оливия работала с Хайке каждый день, без выходных. Девушка гордилась тем, что быстро учится, и старалась избегать ошибок, но не сумела избавиться от напряжения, возникшего между ней и немкой. Мало того, их отношения становились только хуже. Хайке критиковала каждое действие подопечной, и Оливия никак не могла ей угодить.

Правда, мужская половина работников отеля всячески старалась заслужить внимание новой горничной, что лишь обостряло неприязнь наставницы. Мужчины постарше проявляли к девушке отеческую заботу, а те, что помоложе, пытались флиртовать. Иногда она чувствовала себя цветком посреди роящихся пчел.

Никогда раньше Оливию не окружало такое количество мужчин. Даже дома среди родни всегда было больше женщин. Потом девушка училась в женском институте и теперь, постоянно сталкиваясь с десятками мужчин, чувствовала себя неловко. Это не ускользнуло от внимательного глаза Мари-Франс.

— Тебя смущает мужское общество? — как-то спросила она.

— Их тут так много!

— Научись держать их на расстоянии. Понимаешь, далеко не все предлагают помощь по доброте душевной. Некоторые служащие считают горничных легкой добычей. Да и от гостей не оберешься неприятностей. Следи за тем, чтобы не оказываться наедине с мужчиной, будь то клиент или работник отеля.

Оливия постепенно осознавала опасности, которые таила в себе ее красота. Она твердо решила избегать любых намеков на оплошность, чтобы доказать месье Озелло свою пригодность для этой работы. Следуя совету Мари-Франс, девушка изо всех сил поддерживала образ невозмутимой и замкнутой шведки.

Остро переживая горечь расставания с живописью, она старалась всячески убедить себя в тощ, что это лишь временная мера. В кармане передника Оливия держала маленький блокнот, и при любой возможности доставала его и делала быстрые наброски огрызком карандаша. Ей хотелось надеяться, что однажды она использует эскизы для новой картины.

«Ритц» представлял собой целую вселенную, поделенную на два мира. Один из них, роскошный и дорогой, населяли гости, окруженные комфортом и спокойствием, а в другом служащие отеля трудились день и ночь, чтобы обеспечить существование первого.

— «Ритц» — это место, где две сотни бедолаг сбиваются с ног, чтобы другие две сотни купались в роскоши, — как-то сказала Мари-Франс.

Горничные постоянно переходили из одного мира в другой, выходя из шикарных номеров, которые оставляли безукоризненно чистыми и благоухающими свежестью, чтобы раствориться в темных коридорах, пропахших кухней и хозяйственным мылом.

Поначалу работа горничной казалась Оливии унизительной, но она быстро поняла, что существуют занятия куда менее приятные. Например, на кухне повара проклинали все на свете, обливаясь потом над плитами, причем их смена зачастую длилась по двадцать часов. Красные обваренные руки прачек шелушились от хлорки, судомойки часами оттирали песком медные сковороды и горы жирной посуды, а пожилые поломойки с распухшими суставами драили на коленях мраморные полы.

По сравнению с их тяжелой работой уборка номеров казалась привилегией. Там можно было распахнуть окна, выходящие на Вандомскую площадь, и увидеть небо. Горничные имели дело с чистым