Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
В лихорадочном бреду он видит свои легкие как туннель, через который он пытается проползти, а себя он видит насекомым, боящимся, что его раздавят. Потом в поле его зрения вплывает лицо Ингеборг, но он не может точно сказать, действительно ли она стояла, склонившись над ним. Когда он приходит в сознание, его глазные яблоки жжет, а волосы приклеились к мокрой от пота спине между лопаток. Кажется, будто что-то наконец настигло его. Ему снились отец и брат. Они пришли, чтобы позвать его жить с ними в снегу. И он пошел с ними. От жизни в снегу они обросли мехом, а Сань мерз все больше и больше. Он дрожал от холода, у него стучали зубы, и проснулся он с высокой температурой и откашлялся кровавой пеной.
Сань не может полагаться на датских врачей. Он верит только Ингеборг. Он делает то, о чем она просит, даже если она передает слова врачей. Круг замыкается.
И все же иногда его охватывает отчаянная надежда на то, что просто так все не закончится. Он превратится в кого-то другого. Ему нужно выкашлять себя прежнего — и если он будет достаточно сильно кашлять, превращение случится.
Сань открывает глаза и чувствует удивительную ясность в мыслях, словно там открылся проход к легким. Ему страстно хочется выйти на улицу и прогуляться. Он выходит из больницы, солнце светит ему в спину, а перед ним бежит его огромная тень. Он не уходит далеко, силы кончаются через пять минут после того, как здание больницы исчезает из виду, но он впитывает окружающее как губка. На телеге между двумя бидонами с теплым молоком сидит крестьянин в холщовых штанах. Две молодые женщины идут по дорожке между дачами в окружении садов, на женщинах почти одинаковые желтые платья, так что кажется, будто они срослись вместе. В магазине фарфора товар стоит на полках так ровно и аккуратно, будто его и не собираются продавать. Рука касается маслянистых листьев сквозь доски забора, крашенного белой облезающей краской. Он видит мужчину в широкополой шляпе и с усами в форме лиры. Видит портного, рисующего мелком за окном в мастерской, где рулоны ткани направлены концами на улицу, словно жерла пушек. Две птицы клюют конское яблоко. Рабочий потягивается у лесов, и солнце блестит на его захватном крюке. Сань поворачивается, и против света фигуры людей становятся темными. Все вокруг настолько поразительно живо, выпукло и ощутимо в противоположность его прошлому, которое стало таким далеким. Его прошлое превратилось в легенду, оно — как яшмовые рельефы на панелях в храме моряков в Кантоне, между которыми он бродил, одержимый тягой к дальним странствиям, разглядывая волны высотой с дом, натянутый до предела парус и корабли, накренившиеся так сильно, что мачта касалась поверхности моря. Но еще не все его прошлое высечено в камне.
Сань вспоминает тот день, когда гулял с Тейо и понял, насколько болен. Ему пришлось отойти во двор на Хуммергаде — под предлогом, что у него там дело, — чтобы откашляться кровью. Во дворе пахло клеем и опилками из мастерской столяра. Он взял деревяшку из кучи мусора, а потом вышел к Тейо и торжественно вручил ей бесформенный кусок дерева, будто это заказ, который он только что забрал.
Он останавливается с искаженным лицом и несколько раз коротко кашляет. Что, если именно это он дал своим детям? Кусок выброшенного за ненадобностью дерева, который ничего собой не представляет?
101
Однажды Ингеборг просыпается, и все вокруг — в красках. Она ведь совсем не замечала их отсутствие. Все будто раскрасили ради нее. Трамваи, зонтики, платья, товары в витринах, ревень в ящиках. Зрелище просто фантастическое! У Ингеборг никогда не получалось свистеть, но тут она вытягивает губы и выдыхает ряд резких звуков. Она слышит, как они отдаются в подъезде эхом, откровенно фальшивые, и все же она не может перестать свистеть, пока моет лестницу. Голубоватые отблески на воде, дерево ступеней, которое темнеет под ее тряпкой, — все кажется захватывающим. Даже жгучая боль в коленях, покалывание в пояснице, артрит в пальцах и постоянно ноющее левое запястье становятся добрым напоминанием о том, что она жива. Так же как в разных подъездах жизнь идет по-разному. «А что же раньше? Разве я не знала, где начинаются мысли и где кончается тело? Неужели мне было так тоскливо? — думает она почти весело. — Не могу себе представить. Но раньше, вероятно, никогда и не было такой, как я. А если и была, то дела у нее, скорее всего, шли очень плохо».
Ингеборг идет домой, чтобы собраться в больницу. Смотрит на себя в зеркало. Ее волосы определенно потемнели, и причиной тому не вода и не пот. Просто цвет ее волос приближается к его цвету.
За исключением нескольких длинных серебряных нитей на затылке волосы Саня остались черны как уголь. Это особенно заметно на белой подушке.
Тот, кто не может постареть, все же немного изменился: запавшие глаза стали больше, на лице слишком широкая улыбка. У него все еще самая красивая фигура во всем городе, но, лежа в постели, он будто исчезает, приближается к форме самого себя, которую еще надо отлить.
Ингеборг вспоминает одну из последних ночей, которую он провел дома. Сань лежал очень тихо и неподвижно. Она дотронулась до него, чтобы убедиться, что он жив, а потом коснулась, чтобы коснуться. Взяла его ладонь и провела ею по своему телу.
— Сегодня прекрасный день, — сказала она.
— Инге-борг.
— Ты поспал?
— Не знаю.
— Тебе страшно?
— Нет. Не страшно. А тебе?
— Не думаю.
— Хорошо. Это помогает.
— Ты не изменился.
Он кивнул.
— Ты любила, — сказал он, и, как всегда, это оставляет ее в сомнениях.
И, как всегда, она обращает сомнения в его пользу.
Сань засыпает, но даже теперь, когда в его пальцах не больше силы, чем у ребенка, ее не оставляет чувство, что он заботится о ней. Как в тот раз, когда они с детьми шли к вокзалу в Берлине через толпу, настолько враждебно настроенную, что любого иностранца могли вздернуть на фонаре без всякой причины.
Сань шагал через этот кипящий ненавистью миллионный город в своем красочном китайском костюме, а ее, охваченную страхом, ни на миг не покидало удивительное чувство, что их с детьми защищает человек, представляющий собой мишень для гнева толпы. Был ли Сань близко или далеко от нее, он всегда был с ней. Когда она была
