У смерти шесть причин - Саша Мельцер
Он, зажимая нос, выскакивает из раздевалки – мог бы пойти в душевую и просто смыть кровь, но вряд ли ему хочется оставаться с нами наедине.
Ничего не объясняю команде, просто выхожу за ним в наспех натянутой футболке. Он бредет по коридору, натыкается на мужскую уборную для персонала и заходит внутрь, не запирая дверь, и это дает мне возможность просочиться за ним.
– Уходи, – гундит он, зажимая нос. Вода в раковине смешивается с кровью и становится слабого розового оттенка. Я прислоняюсь к керамике, мягко опираюсь на нее и качаю головой.
– Я знаю, что ты ни при чем, – тихо рассказываю я. – Знаю про твоего отца. Мне жаль.
Сам не понимаю, зачем говорю ему это все, но внезапно появившиеся во взгляде Эрлена искорки надежды на принятие радуют меня. Ободряюще хлопаю его по плечу.
– В проигрыше ты не виноват, – продолжаю, – мы просто не успели сыграться. Так бывает, когда выпадает важное звено, а вместо него появляется новое. Мы притремся. Станем крепче.
Эрлен благодарит меня взглядом, и я тоже смотрю на него с мягкостью. Мне его жаль – сложно быть непринятым и отвергнутым, особенно когда в том нет твоей вины. Иногда чертовы обстоятельства вынуждают нас быть жестокими, но эту жестокость главное вовремя остановить.
Хочу оставить его наедине с собой, поэтому толкаю дверь туалета, но Эрлен останавливает меня, легко касаясь плеча. Я оборачиваюсь.
– Мне надо тебе кое-что сказать, – робко начинает он, и я, наверное, впервые слышу, как он говорит такими полными длинными фразами, а не отрывисто блеет. – Я видел, как незадолго до смерти Юстас разругался с Сандре.
Часть вторая. Вечно второй игрок
Если бы тебя спросили,
был ли ты с ней той ночью,
ты бы соврал.
В общежитии тихо. Слышно только, как слабо шумит электричество и гудит автомат с мультизлаковыми батончиками, стоящий на площадке в переходе между корпусами. Вой вьюги прорывается даже сквозь плотные пластиковые окна, слабый фонарь еле освещает обледенелый тротуар, который сейчас выглядит дико и пустынно. Двор вообще кажется одиноким – темнота и никого вокруг. Выходить никто не хочет – метель практически заносит кампус.
В коридоре холодно из-за распахнутых где-то окон. В «Норне» неплохо топят, но некоторые все равно ходят по переходу в куртках. Юстас не мерзнет – он стоит в одной футболке, сжимая и разжимая кулаки, концентрируясь на той тишине, которая обволакивает его. Он прислушивается, как голодный хищник, который выжидает добычу, уже готовый выпустить когти и обнажить клыки.
Юстас закрывает глаза, пока переступает с ноги на ногу у лестницы, ведущей в малое крыло общежития. Сандре обязательно здесь пойдет – он ходит с тренировки одним путем, другого коридора нет. Время течет медленно, практически липнет к пальцам, как остатки сахарной ваты, и Юстас постоянно поглядывает на часы. Минуты превращаются в полчаса противного ожидания, пока, наконец, вблизи не раздаются шаги – быстрые, оттеняемые шуршащим нейлоном спортивной сумки. Юстас замахивается сразу, прижавшись спиной к стене, и, стоит Сандре показаться в проходе, бьет его в солнечное сплетение. Тот тихо хрипит, хватая ртом воздух, и Юстас вздергивает его за воротник, вынуждая выпрямиться.
В коридоре никого. После тренировки поздно. Комендант шныряет по общежитию, но Юстас уже отправил его на пятый этаж другого крыла, соврав, что студенты там намереваются взрывать петарды.
Он прижимает Сандре к стене и локтем надавливает на горло, перекрывая доступ кислорода. Тот багровеет, и только тогда Юстас дает ему выдохнуть, отступая. По коридору прокатывается хриплый кашель – Сандре пытается вдохнуть, но ему тяжело, легкие наверняка горят, лицо постепенно, но медленно, возвращает себе нормальный оттенок. Щеки еще чуть красные, но уже не кажется, что сейчас он умрет от удушья.
– Чокнулся? – спрашивает он, хватаясь за горло. Светлые пряди выбиваются из хвоста и падают на лицо, он зачесывает их назад, но они все равно настырно лезут в глаза. Из не до конца закрытой сумки, которая теперь валяется у лестницы, торчат старые наколенники.
Юстас неприятно усмехается, прислоняется к косяку двери и наблюдает. Стоит Сандре отдышаться, как он снова толкает его в плечо, потом – в грудь, и только после тот решается дать сдачи. Он бьет капитана в нос, разбивая его до крови, но тот только слизывает алые капли, и улыбка становится еще неприятней. Сандре пятится.
– Что ты творишь?!
– Ты был с ней.
Он не спрашивает, а утверждает, не желает слушать ложь и не дает вставить ни слова. Но Сандре и не пытается оправдываться, даже глаза не тупит, словно не сделал ничего такого, за что ему должно быть стыдно, будто не видит смысла отрицать очевидное. Юстас все-таки вытирает кровь тонким рукавом олимпийки, обдает сокомандника ледяным презрением – смотрит на него с такой тяжестью, что тому бы впору бежать, но Сандре остается на месте, потирая ушибленную скулу и все еще тяжело дыша. Наспех застегнув сумку, он закидывает ее на плечо и сдувает со лба вновь упавшие на него пряди.
Метель за окном успокаивается. Автомат с батончиками гудит все тише, словно вот-вот отключится, и неожиданно в коридоре начинает мигать одинокая лампочка. Лестница то погружается в темноту, то, наоборот, вспыхивает холодным искусственным светом.
– Тебя больше не будет в команде, – капитан угрожающе шепчет. – Я приложу все усилия, чтобы тебя выкинули, как паршивого щенка. А Эдегар, ты знаешь, делает все, что я скажу.
– Посмотрим. – Сандре отпихивает его с дороги, перескакивая наверх через пару ступенек. – Не пытайся сожрать то, обо что сломаешь зубы.
Сет первый
Когда мы садимся в автобус, на уши давит тишина. Водитель медленно отъезжает с парковки, а в наушниках Мадлена еле различимо трещит музыка. Он явно не хочет ни с кем говорить – связующий пытается задремать, но автобус постоянно подлетает на тронхеймских кочках, вынуждая нас вздрагивать. Форма валяется на задних сиденьях. Я тоже хочу прикорнуть, устав окончательно после игры, – запястья ноют, мышцы ломит, а из головы не выходят слова Эрлена, поэтому я изредка с подозрением кошусь на Сандре.
Он выглядит поникшим.
