Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

Да и кто мог предлагать такой выбор? Ночь? Усталость? Возбужденные нервы? Игра воображения?

Но если бы и допустить, что выбор на самом деле мог быть предложен, я бы ответил точно так же, как ответил безобразному призраку пустыни.

24.

Мы шли шестой день.

В состоянии здоровья Марка перемен, как мне казалось, не было. Только голос его стал слабее и речь менее отчетлива.

Но я приписывал это утомлению от долгой дороги.

25.

Марк лежал на своей постели в нашем старом домике, в поселке.

Его лицо было бледно. Он едва отвечал на вопросы, которые ему задавали.

Около него сидела Елена. Материнское чувство пробудилось в ней при виде больного сына — страстное и нежное — и одухотворило этот мелкий и опошлившийся образ торговки.

Едва удерживая слезы, давала она Марку воду, уговаривала принимать средства, предписанные доктором, хотя надежда на помощь их была слабая.

Да и Марк не хотел ничего пить, он с раздражением отклонял от себя предлагаемые снадобья. Он искал покоя.

Пришел врач и новым осмотром опять грубо и безжалостно нарушил этот покой. Покой приближающейся смерти.

Смерти? Смерти?

Да. Смерти.

Она наступала, она прокрадывалась к нам в дом — черная и отталкивающая — предательски сторожила дыхание моего бедного мальчика...

Но я не знал этого, не чувствовал. До последней минуты я думал, что Марк поправится, не умрет.

Врач обманывал меня и Елену.

Нас обманывали окружающие, приходившие навещать Елену и за несколько времени до страшного конца ясно различавшие печать смерти на его лице.

И только мы — мать и отец — не видели ничего.

Я склонился над ним и осторожно дотронулся губами до его рта. И тихим, едва осязаемым поцелуем ответил мне Марк.

— Он поцеловал меня! Он все чувствует! — сказал я Елене.

И она с радостью в голосе проговорила:

— Он будет здоров. Это он после дороги так ослабел. Понемногу силы вернутся.

А силы падали.

26.

Марк угасал.

Его большие, теперь совершенно синие глаза застилались дымкой, теряли свое живое выражение, а дыхание делалось учащеннее и слабее.

Мир видимых предметов переставал существовать для него. Он едва их различал. Он уходил из этого мира, уходил от меня.

И я чувствовал свое бессилие остановить дорогую жизнь, удержать ее при себе, отвоевать у смерти.

Острое сознание невозместимости потери вырисовывалось яснее, и я следил за каждым шевелением любимого лица, и бешеная злоба поднималась во мне. Злоба против слепого и жестокого случая, против ужаса насилия, так беспощадно издававшегося над людьми.

Кто смеет? Кто смеет?

— Марк, Марк! — умолял я отходящего ребенка. — Не умирай, не уходи...

Но глаза его уже слабо двигались. Как мне показалось, они одно мгновение остановились на мне, и потом... совсем остановились.

— Марк! Марк! — закричал я в исступлении, думая хоть на минуту остановить страшную развязку, смутить торжество смерти.

Мой зов остался без отклика.

Марка уже не было. Труп лежал на руках Елены.

27.

И началось суетливое и ненужное.

Началось жалкое человеческое хождение вокруг человеческого тела.

Траурное празднество, порожденное бессилием и отчаянием.

Надгробный вопль!.. Безнадежная песня рабов, в красивой мелодии оплакивающих себе подобного!

Но Марк не был рабом.

Это ложь! Долой черные светильники, узкий ящик, который приготовили для его тела. Унесите их вон!

Уйдите вон все!

Я возьму его в пустыню. Я закопаю его труп здесь, возле своего дома и буду один над ним плакать. Уйдите, непрошенные гости! Вон! Вон!

Мои крики были бесплодны.

Меня насиловали. Меня, как больного, отвели в другую комнату и успокаивали.

Человек в длинной одежде с униженным видом подошел ко мне и в затверженных раз навсегда, мертвых выражениях уговаривал меня смириться перед волей провидения.

Я ответил ему оскорблением. И, сделав притворно сокрушенное лицо, он ушел от меня. Но я побежал ему вслед и, схватив его за рукав, настойчиво кричал:

— Если он есть, то пусть воскресит мне моего сына, и если ты его жрец, так помоги мне! Воскреси его. А не можешь — так или ты недостойный жрец своего бога, или ваше учение только увлекательный вымысл.

28.

Они ушли, и я целую ночь стоял у тела Марка и смотрел в это дорогое лицо. Оно было прекрасно.

Страдания последних дней облагородили его и без того правильные линии. Точно чей-то тонкий резец прошелся по нем.

Безмятежное спокойствие выражало все маленькое существо Марка, отдаленного от мира. Полет неведомой мистической птицы... Казалось, он говорил нам, окружающим, живущим:

— Волнуйтесь, делите ваши мелкие интересы, а я далеко от вас, я не хочу знать будничных счетов.

29.

Утром пришли мрачные и грубые люди. С шумом взяли гробик Марка и унесли его из дома.

Я не мешал им.

Не все ли равно?

Его уже не было.

30.

Я издали видел, как его маленькое тело закапывали в яму на погосте. Как Елена со стоном бросила на него горсть земли и как последовали ее примеру окружающие.

Как потом, из-под железных лопат большими комьями посыпалась на него тяжелая, влажная земля.

И с мукой в сердце, с проклятием слепой и бессмысленной стихии, я бежал в пустыню, искать... чего?

Забвения? Нет! Боли! Щемящей, мучительной, душевной боли, боли воспоминаний и упреков требовало мое существо.

Еще в пустыне

Но невозмутимая красота пустыни не дала мне удовлетворения. А безграничные размеры ее давили меня своим безучастием.

Она была такою же, как и при жизни Марка. С его смертью в ней ничего не изменилось.

Также ярок был свет, также величественны и безмолвны камни, также тепел песок.

Почему здесь не перевернулось все? Почему не бушует здесь буря?

Отчего разнузданный вихрь не несется мне на встречу?

Отчего не стонут деревья?

Отчего серые, гранитные громады не испускают воплей негодования?

Марк умер!

Знаете ли вы, что Марк умер?

Но солнечный свет попрежнему мягок и лучист. Попрежнему шумят насекомые и какая-то маленькая птичка, случайная гостья пустыни, чирикает свою песенку...

Где птицы Марка? Где лиса?

Они! Они должны оплакивать смерть своего маленького благодетеля.

Ведь если бы не Марк, они погибли бы давно в когтях голодной смерти.

Я бегу к ним.

Но их нет на прежних местах. По всей вероятности, лисица выздоровела и