Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

Дальше по авеню, мимо МТИ[28], где нещепетильные, но очень честные ученые почти ежедневно изобретают страшно важные секретные смертоносные механизмы. Каждый день регулярно едут из Лексингтона и Конкорда, Вестона и Линкольна, где живут по точным колониальным законам. Мы часто слыхали, что прячут под шкурой их жены. Я уж не говорю про АРП[29], хотя она сюда тоже относится. Юдоль слез для мальчика из бакалеи. Канталупа с мороженым к утреннему кофе, усердные телефонные разговоры с духовными сестрами. Мимо фабрики «Некко» с кучей вафель за никель. Дальше опасные улицы, где юные итальяшки-бандиты лупят нас, студентов. Полагаю, нередко заслуженно. Если ты безработный, тяжко повесивший голову с сальными волосами, то презираешь трущобных хлыщей с пятидолларовыми часами, длинными волосами, в пятидолларовых штанах и стодолларовых спортивных куртках, которые называют станцию подземки «будкой». К счастью, я неприметно одет в спортивный костюм «Маримекко». По-настоящему замызганные «ливайсы», черная футболка с сигаретами, закатанными в один короткий рукав, волосы сострижены почти до скальпа. Похож на безработного мойщика посуды, как и есть на самом деле.

В гриле обменялся любезностями с барменом, ненавидевшим «распроклятых» студентов, который приезжал на работу из Сомервилла, где жил вместе с матерью. Высказал мне ежедневные непрошеные советы насчет лошадей. Назад через реку в мой местный бар «Оллстон» с пятью телефонами-автоматами для своевременных звонков. Пиджаки из блестящей синтетики пили «Катти» и имбирный эль. Или скотч и сливки. Социальная мобильность, возможно, но высшие классы пьют теперь дешевый бурбон с водой из-под крана и веточкой полыннолистной амброзии. Бедняки всегда в дураках. Даже разбогатевшие. Я выпил два первых эля, заказал молодую треску с петрушечным маслом и картофельным пюре, которое в большинстве заведений неизменно подают с куриной или говяжьей бульонной подливкой, даже к ветчине и рыбе. Вошли две девушки, сели в кабинке позади меня. Оглянулся посмотреть: одна болезненно тощая и такой останется, пока не сойдет в гроб, другая мне приятно улыбнулась кривым бобровым зубом, как у меня самого. На шее болтается золотая побрякушка, подарок папы-банкира за хорошее поведение. Может, она этот зуб прикрывает в важные моменты? Я улыбнулся в ответ, одобряя ее от всего своего ослабевшего изголодавшегося сердца – на такие высокие сапоги до колена прожил бы две недели. Подали еду, я полил всю тарелку кетчупом, очень питательно, кроме того, семейная традиция. Быстро ее очистил, смешав рыбу с глазурованной кукурузой. Опять оглянулся, одарил еще одной сверкающей безобидной улыбкой девушку-бобриху, но та, отвернувшись, уже надевала пальто, покончив со взбитыми мятными сливками. Приготовление этого напитка вызывало у моего друга бармена приступ злобы; я посоветовал плеснуть горькой настойки, тогда она в другой раз закажет что-нибудь более цивилизованное. Вышла в дверь. Может, встретимся снова, предпочтительно ниже по берегу реки. Пришел забалдевший приятель, взял сэндвич с попкорном. Почти парил в воздухе, не нуждаясь в алкоголе. Назвал меня «малыш», пригласил на вечеринку. Я обещал прийти, потом нарушил обещание, вытащил из бумажника единственную припрятанную пятерку, быстро выпил один за другим три двойных бурбона. Потом прошел вниз по Бойлстон, пересек Мемориал-Драйв, заснул спьяну на грязной траве у лодочного домика.

Проснулся как раз вовремя, чтоб успеть на обед к своему брату: корнуоллские куропатки, жаренные в персиковом бренди. Вкуснятина. Он стал библиотекарем, подавив инстинкты низменной жизни ради удачной женитьбы, чтения, изысканной еды, тяжелой работы. Я им безоговорочно восхищаюсь, никогда не забывая, что дома он был орлом-скаутом, тогда как меня, хронического оппозиционера, выгнали из отряда. По доброте своей он давал мне на время приют в разных случаях, чтобы я мог держать над водой голову, искать работу; одалживал костюм на воображаемые собеседования, оказывал прочие не заслуженные мной любезности. Я столько причинил неприятностей всем и каждому своими нервными срывами в течение трех подряд февралей. Просто не мог прожить этот месяц без стычек и тайных дурацких замыслов. Уверен, чисто климатическое, сезонное явление. После ледохода опять можно жить. А тем временем хнычущий выводок, жена, мама, прочее, не могу равнодушно терпеть. Тогда меня довезли до автобусной станции, снабдили жалкими грошами в придачу к билету, приказав на семейном совещании постараться встать на собственный путь. Впрочем, брат любил слушать мои истории о подземных пристанищах наркоманов и содомитов в приютившем его городе. Мне, например, предложили посмотреть за пять долларов на пару лесбиянок. Бар закрылся, и высохший маленький грек уже собрал публику из пяти моряков. Любопытно было поглядеть, только не набралось пяти долларов. Однако я рассказывал брату, будто пошел и увидел двух довольно хилых девушек на диване, которых радостно подбадривали моряки. А еще тайный пансионат в Рэдклиффе для сверхбогатых девушек, где держат пять доберманов, а хозяйка носит кожаные ботфорты.

На краю болота среди рогозы стайка краснокрылых трупиалов: киноварный клин под крыльями сверкал в зелени, когда они перепархивали с места на место. Хорошо бы мне тоже украситься меховой опушкой на спине, длинными оранжевыми перьями под ушами, длинными острыми клыками, аквамариновым петушиным гребнем на голове, перьями цвета жженой сиены на теле. Показал бы им всем, перепуганным жабам в стране.

Наполовину обойдя болото, я остановился и выяснил, снова сверившись с компасом, что радикально уклонился влево от своей вехи. Свернул прямо в болото, высмотрел приблизительно в миле краешек мертвого ствола дерева, потом сел, поел изюма, сушеного мяса, попил из фляжки. Вода тепловатая, с оловянным привкусом. Фляжка, конечно, лежала на солнце на Гвадалканале или Батаане[30], может быть, в ней устроил гнездо змееныш гадюки, когда она осталась без крышки. Или паучье семейство, специализирующееся на обирании насекомых с кобр. По моим расчетам, прошло два часа, до машины доберусь, как минимум, через четыре; солнце стоит высоко, как в полдень, печет голову, вокруг которой жужжат мухи, присаживаясь на мгновенье, пока не отгоню. Крошечный местный клопик, остроумно названный «мокрецом», тоже меня терзал, оставляя красные пятнышки на теле. Все зудит, прошлой ночью я в свете костра насчитал сто тридцать три струпа, больших и маленьких, активно гноившихся и слегка чесавшихся. И мне в тот момент показалось, что природа должна проложить к машине тротуар, рядом со мной появится пара сравнительно дорогих роликовых коньков, которые начнет крепко пристегивать прекрасная девушка. Я скажу, может, станцуем, и мы провальсируем на коньках к машине, где я, пусть усталый и разгорячившийся, безжалостно ее трахну на заднем сиденье. Она закинет одну ногу на спинку переднего, ролики еще крутятся, играет музыка, словно у нее в заднице спрятан стереокассетник.

* * *

Страдальчески