Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

2

Взгляд Саня мечется туда-сюда, пытаясь ухватить как можно больше. «Маньчжурия» скользит сквозь лес мачт на рейде и приближается к причалу города под названием Копенгаген. Длинный белый пароход замедляет движение, и сердце Саня бьется быстрее.

К Саню и Ци присоединились другие китайцы, столпившиеся на отведенном для них пятачке по правому борту, словно вокруг арены для петушиных боев в Кантоне. Все нервно топчутся на месте, сплевывают и ругаются. «Как люди, поставившие слишком многое на предстоящий бой», — думает Сань.

Среди китайцев на борту были одиночки, пары, семьи и даже одна театральная труппа. В Гонконге количество пассажиров удвоилось. Их посадили на французское судно «Э. Симон», отправлявшееся в Шанхай. Там всех китайцев — тридцать четыре человека — перевезли на «Маньчжурию» и загнали в трюм. Чтобы заманить на борт побольше местных жителей, судно заходило в три крупнейших портовых города. Среди пассажиров были люди разного происхождения, каждый со своей историей. Сань слышал рассказы некоторых, но общения старался избегать. Не со всеми он мог говорить, и даже когда ему встречались диалекты, которые он понимал, он притворялся, что испытывает языковые трудности, или отвечал на вопросы совершенно невпопад. Сань заставил всех поверить, что он художник и младший сын богатого шелкового фабриканта.

Будто бы привилегированное происхождение позволило ему посвятить себя искусству и отправиться в путешествие на другой край света. Языковые проблемы, морская болезнь и другие недуги среди китайцев позволили ему избежать подробных объяснений и проводить как можно больше времени в одиночестве.

Сань просидел у койки Ци пять суток. Мальчик, который и раньше был кожа да кости, теперь похудел еще больше. Его трясло в лихорадке. Сань варил суп. Он ухаживал за Ци, но иногда карабкался вверх по трапу, чтобы постоять несколько минут у фальшборта и убедиться, что море остается все таким же бесконечным и загадочным. А он все еще остается самим собой.

Моросящий дождь перестал. Каменные трех-четырехэтажные дома с черепичными крышами вздымаются на берегу, поблескивая рядами окон с частыми переплетами. Есть что-то гипнотическое в бледно-красных крышах, волнами уходящих вдаль в тусклом свете солнца.

У дальнего конца причала стоят четыре одинаковых крана. Машина с огромным колесом выкачивает грязь и песок на две плоскодонные баржи, где ждут люди с длинными шестами. Механизм, снабженный лебедкой, забивает новые сваи. Конная повозка с кучером, сидящим очень прямо на козлах, медленно едет вдоль пристани. Позади виднеется кучка светлых складских строений с воротами темного дерева. Трое-четверо рабочих закатывают бочки в один из складов. Ворота другого открыты, рядом стоят двое людей и о чем-то спорят. Сань глядит на все это во все глаза. Людей в гавани гораздо меньше, чем в Кантоне, — всего лишь небольшие разрозненные группы. Он не может избавиться от мысли, что впечатляющие ряды зданий за пределами порта выстроены задолго до появления этих людей, которые, должно быть, просто прижились в уже существующем городе.

Внезапно «Маньчжурия» рывком останавливается. Сань не может определить, бросили ли они якорь или это киль задел морское дно. Человек на берегу, склонившийся над тачкой, поднимает голову, отирает пот со лба тыльной стороной кисти и резко выпрямляется. У него красное лицо, на ногах — деревянные башмаки. Он делает шаг назад и начинает кашлять.

Мгновенно на причале перед пароходом собирается толпа. В основном мужчины в грубой рабочей одежде, но появляются и женщины, и дети. Все с покрытой головой. У мальчиков и мужчин на головах кепки, только несколько человек, получше одетых, носят шляпы с тульей и полями. У девочек и женщин чепчики обрамляют круглые румяные щеки. Некоторые дети залезают на бочки, чтобы лучше видеть. Вся работа встала, только с одного конца гавани доносятся звуки ударов металла о металл. Две группы людей смотрят друг на друга, разделенные парой метров спокойной черно-зеленой воды. Сань выхватывает взглядом одного мужчину: вот он снимает серую кепку, обнажая наполовину лысую голову с мокрыми от пота пучками седых волос, и чешет затылок. Девочка говорит что-то стоящей рядом женщине, вероятно, матери или старшей сестре, и непонятная тарабарщина долетает до китайцев через полоску воды. Она стоит так близко, будто ее палец, указывающий в их сторону, может коснуться Саня.

— Стоп. Плиз. Сейчас же.

Господин Мадсен Йоханнес вываливается из кормовой каюты без куртки и шляпы, с подтяжками, болтающимися на бедрах.

— Гет бэк![1] Сейчас же. Назад.

Господин Йоханнес — единственный, кто немного знает китайский. Это он составил контракты. Он поворачивается и отдает команды матросам, которые тут же начинают оттеснять китайцев обратно к люку, ведущему в трюм. Один из матросов кричит и размахивает руками, как будто китайцы увидели что-то, чего им ни за что на свете нельзя было видеть. Хуан Цзюй, врач, представляющий интересы китайцев, обращается к господину Мадсену Йоханнесу, но ничего не добивается. Одного за другим их подталкивают к трапу и принуждают спуститься вниз. Из трюма Сань видит, как господин Йоханнес и матросы отводят в сторону одного китайца, маленького рикшу из Гонконга, и он исчезает из поля зрения. Последних китайцев заталкивают вниз, в темноту. Люк захлопывается, отрезая свет, и все взрывается возбужденными голосами. Начинает плакать ребенок. Сань держит Ци за руку.

— Что происходит? — кричит кто-то.

— Где мы?

— Кто они такие? — раздается за спиной Саня.

— Что они с ним сделают?

Сань пробует разглядеть хоть что-то во мраке трюма. Перед глазами все расплывается, и он думает о полутемном кабаке в Кантоне и черных глазах, глубоко сидящих в складках жира на лице человека, поведавшего ему о журавле. Пухлый палец указал на Саня. «Я знаю кое-что о тебе», — сказал толстяк. «Это же просто байка, которую он наверняка рассказывал тысяче молодых парней, просто чтобы ему налили стаканчик», — думает Сань, пока очертания трюма выступают перед ним из темноты. В нескольких метрах от себя Сань различает Ляня. Когда кто-то подкручивает фитиль керосиновой лампы, в руке парня на мгновение сверкает что-то, словно горсть монет. Постепенно, присмотревшись в полумраке, Сань осознает, что между костяшек Ляня торчит длинный гвоздь.

Они еще не вышли из гавани в Кантоне, когда их всех обыскали на палубе с головы до ног. Заглянули даже в пеленки младенца. Потребовались долгие переговоры, чтобы оставить себе хотя бы шпильки для волос. Писчие принадлежности Саня и настоящего художника Со Сина хранились под замком в капитанской каюте.

Внезапно все крики смолкают. Сань слышит плеск волн за обшивкой судна и другой звук, который он не сразу опознает: это