Пограничник - Павел Владимирович Селуков

сигналил. А в первый раз он нашел меня на уроке материаловедения, заглянул, махнул мне рукой, я сгреб тетрадку и вышел. Было круто сидеть с ним в машине, открыв двери, слушать Мистера Кредо и пускать «паровозы». «Бурсаки», курившие на крыльце, быстро меня зауважали и стали искать дружбы. Пользуясь этим, я насадил в нашей группе порядки «Е» класса. Я, Женя Самойлов, Антон Шипов и Гунн сформировали блаткомитет. Ниже была обширная прослойка «мужиков». Под ними копошились все остальные. Там же должны были оказаться Равиль и Фуркин, парни из пролетарской школы, младше меня годом. Но как «дедушки» не дают в обиду «земель», так и я не давал в обиду пролетарских. Я обижал их сам. Вернее, они стали моими личными слугами. Был в группе и еще один парень с Пролетарки – Илья Кудимов или просто Кудим. Я легко ему внушил, что без моей поддержки он тут не выживет. Пару раз Самойлов и Шипов по моей просьбе прицепились к нему, а я благородно вмешался и разрешил ситуацию. Я знал, как лютуют «блатные» в других группах – забирали стипендии, модные вещи, заставляли драться один на один за училищем под марихуану, этакие гладиаторские бои, был даже случай, когда какого-то несчастного принудили к оральному сексу в туалете. Я был против таких методов. Единственный оброк, которым я обложил свою группу, был ежемесячный взнос в размере двухсот рублей на покупку продуктов для колонии, или это называлось «грев», от слова согреть. Понятно, никакие продукты я не покупал, деньги шли на нужды блаткомитета. Никакого коллективного насилия в группе я не допускал, только один на один. Кикбоксер Женя, боксер Антон и рукопашник Гунн мои взгляды разделяли, им хватало насилия в спортзале. Не хочу хвастаться, но очень скоро наша группа стала самой гуманной группой в училище. Кроме, разве что, женских: штукатурщиц и кондитеров. Даже оброк одногруппники не воспринимали как оброк, скорее как налог – фиксированный, одинаковый для всех, блаткомитет тоже сдавал эту сумму. Дошло до того, что в нашу группу, прослышав о такой жизни, стали переводиться сварщики, повара, киповцы – пожить без издевательств хотели очень многие. До первого семестра перевод администрацией разрешался, правда, в ограниченном количестве.

Смерть Ослика меня потрясла. Я делал вид, что олень сам виноват, но в глубине души точно знал, что виноваты мы. Я не мог забыть, как держал его руки и шипел на него. На рынке я купил у букинистов полное собрание сочинений Достоевского за сто рублей, книжек тридцать, залитых то ли вином, то ли кровью. На первом курсе Бурса я прочту «Идиота». Не то чтобы я стану лучше в мыслях или в поступках после него, но я начну чувствовать, когда поступаю плохо, а когда хорошо, и сила этого чувства будет постепенно нарастать. Достоевский противопоставил себя «понятиям» и в конечном счете победил. Перевернутый мир, где красть – это доблесть, а издевательства – норма, начнет переворачиваться обратно, вставать с головы на ноги, проблема будет в том, что вокруг-то всё перевернутое и все перевернутые, как жить с такой оптикой? Поэтому что-то во мне этому перерождению сопротивлялось, да и само перерождение было весьма условным, я поступал по инерции, ведь на людях я был прежним, только в туалете, склонившись над книжкой, другим.

Илья Кудимов, вполне убедившись в моем добром к нему отношении, позвал меня в гости. Мы не поехали в Бурс, купили «Чайковских» пельменей и пошли к нему. Илья жил на пятом этаже «хрущевки» в богато обставленной квартире, его мама была главным бухгалтером. Дома у Ильи был компьютер, а на компьютере была игра «Руна». Компьютеров я никогда не видел. И сам прибор, и игра повергли меня в восторг. Мы играли с Ильей по очереди и ели пельмени с кетчупом «Анкл Бенс», дорогим кетчупом, у нас дома такой никогда не покупали, он с кусочками овощей. Пока Илья играл, я прошелся по квартире: стиралка Bosсh, полуплоский японский телевизор, утюг Tefal, крутой пылесос, тостер, надо же, мультиварка, две шубы, горные лыжи, напольные весы, картина, микроволновка. Заглянул в ванную – две электрические щетки, как из фильма. Щетки что-то со мной сделали, что-то переключили. Помню, я подумал: «Щетки электрические, блядь! Совсем охуели!» Классовая ненависть предрешила исход. Через неделю, когда Илья играл в «Руну», я вышел на балкон покурить и сбросил ключи от квартиры. Их подобрал Рома и тут же убежал делать дубликаты. Потом я позвал Илью съездить со мной к букинистам, только надо книгу для обмена у Ромы забрать. Илья предложил ему позвонить. Мне это показалось смешным и милым, ведь Илья, сам того не ведая, нам помогал. Я позвонил, Рома принес книгу. Внутри которой были ключи Ильи. Я незаметно подбросил их на диван, где они и валялись. Вскоре мы с Ильей уехали на рынок. Я должен был продержать его в городе два часа. Мне было забавно говорить с ним, шутить, слышать его смех, понимая, что в эту минуту Денис, Рома и Гирфан выносят из его квартиры все ценные вещи. И обязательно, я это подчеркнул, когда объяснял план, – сраные электрические зубные щетки! С Ильей мы расстались на остановке. На следующий день он приехал в Бурс и рассказал, что его квартиру обворовали. Я спросил его, не оставлял ли он ключи в куртке, в раздевалке. Илья оставлял. Ну вот. Тут же одно ворье! Сделали слепок, да и всё. Потом я пообещал ему узнать по своим каналам, может, удастся вычислить воров. Через два дня меня допросили оперативники в кабинете нашей участковой Тамары. Я рассказал всё как есть. Милиционеров я презирал, они лишали людей свободы. Поэтому мне легко было быть с ними хладнокровным. Оперативники мне не верили. Но у меня было железное алиби, свидетелей они не нашли, зацепок никаких. К тому же я был шестнадцатилетним юношей, какая еще, господи, кража?! Как организатор и идейный вдохновитель я получил с кражи у Ильи двадцать тысяч. Мой отец тогда зарабатывал меньше. За месяц каторжного труда.

До декабря не происходило ничего интересного. Я болтался, ходил на бокс, там меня поставили в спарринг с тридцатилетним дагестанцем, я усадил его на колено ударом в область печени. Правда, он оклемался и нокаутировал меня правым хуком. Сатана заботливо сунул мне под нос нашатырь. Я не хотел уже добиться в боксе каких-то спортивных успехов, антропометрия была не та – короткие ноги, короткие руки, да и начал поздно, но я любил бокс – зал был единственным местом, где моя жизнь обретала порядок. Может быть, было что-то еще. Некоторые куски жизни мне сложно припомнить. Мания и депрессия как бы отменяют события, и ты запоминаешь состояния: было плохо, меня разрывало. Вниз-вверх, те самые качели, о которых я говорил. Да и качаясь на качелях, не запоминаешь, что там вокруг, запоминаешь полет, как захватывало дух, может быть, солнце, небо, не больше.

В декабре мы всей компанией пошли на дискотеку в «Радугу». Это одноэтажное муниципальное здание рядом с железной дорогой. Днем там шли всякие секции: танцы, театральная студия, еще какая-то ерундистика. А по вечерам в субботу начинались дискотеки. Пили там страшно и дрались навзрыд. Драки были главным развлечением, поэтому зимой многие танцевали в куртках, чтоб не замерзнуть, когда экстренно пойдут на улицу смотреть драку. Мы тоже дрались там. Помню одну драку, вывеска была громкой: «Пролетарка против Зоны». Зона – это поселок возле женской колонии, шесть домов. Дрался я, Вадик, Денис, Гриша и Антип. С их стороны тоже была пятерка, возглавлял ее Сингаси. Не знаю, почему его звали Сингаси, вроде бы русский. Мы с ними быстро справились. Но было красиво. Вокруг толпа девчонок и пацанов. Мы в футболках и шапках, эклектика, те тоже, стоим напротив друг друга, идет снег, все вокруг белое, сказочное. Денис заорал: понеслась! И началось. На меня налетел этот самый Сингаси, я увернулся, заступил ему за ногу и ударил правым кроссом в нос, нокаут. Дольше всех сражался Антип. Как – сражался. Зоновский загнал его в угол возле предбанника «Радуги»