Кондитерская на Хай-стрит. Жизнь с чистого листа - Ханна Линн
Сперва она надеялась, что получит вожделенные джинсы на Рождество, но ей подарили всего лишь раздобытую на благотворительном базаре футболку, растянутую и какую-то линялую. Однако надежды она не утратила: в конце концов, в марте у нее день рождения.
– Надеюсь, они придутся тебе впору, – сказала мать, входя к ней в комнату и пристраивая сверток на край кровати. – Если не подойдут, то Морин из аптеки наверняка сумеет их по тебе подогнать. Да и швы оверлоком она куда лучше обрабатывает, чем я.
Холли разорвала бумагу, увидела аккуратно сложенные джинсы, и сердце ее радостно подпрыгнуло. Она смотрела на них и думала: неужели родители, столько месяцев игнорировавшие ее просьбы, наконец к ней прислушались? У нее даже руки тряслись от волнения, когда она встряхнула джинсы, расправила их и… раскрыла рот от изумления.
– Ну что, хорошие? Я понимаю, они, может, не такие модные, как те, о которых ты нам все уши прожужжала, да и не совсем новые, но еще вполне ничего, крепкие. И швы прочные, а мелкие дырочки я заплатками закрыла.
Заплатками! Да тут, похоже, заплаток куда больше, чем самой джинсы! Здесь были представлены «образцы» самых различных тканей и расцветок, нашитые как придется по всей длине джинсов от талии до низа. Позже, немного успокоившись, Холли поняла, что на самом деле заплаток не так уж много, всего пять-шесть, вряд ли больше, но в глазах подростка это выглядело так, словно их несколько дюжин. Возможно, с заплатками она бы еще как-то примирилась, если бы все они были одинаковыми. Но все они были разные, и мало того, их словно выкрали из детской – во всяком случае, на одном прямоугольнике были изображены игрушечные медвежата.
– Может, примеришь? – попросила мать. – Хочу посмотреть, как они на тебе сидят.
Но Холли молча смотрела на подаренное убожество. А что еще ей оставалось? Меньше всего она хотела обидеть мать, прекрасно понимая, каковы их финансовые возможности. Она, небось, и лоскутки для этих заплаток целых полгода собирала. И все же без слез на эти джинсы Холли смотреть не могла. Тем не менее она заставила себя улыбнуться, аккуратно свернула подарок, положила на постель и сказала: «Я только сперва душ приму, хорошо?» – успев, однако, заметить, как сразу осунулось и помрачнело лицо матери. Холли испытала такое острое чувство вины, что оно, казалось, прожгло ее внутренности, но надеть эти джинсы с дурацкими медвежатами не смогла. Не смогла, и все тут. Ведь если бы они оказались ей впору, мать наверняка настояла бы, чтобы она в них вышла из дома, пошла в школу, а уж этого ей точно не вынести. Нет, нужно просто потянуть время, а потом притвориться, будто джинсы оказались ей малы, и тогда мама ни о чем не догадается.
– Хорошо, конечно. – Мать встала, старательно растянув в улыбке напряженные губы.
В комнате повисла зловещая тишина, и Холли еще сильней почувствовала себя виноватой. Даже в свои четырнадцать она всегда безошибочно замечала печаль, таившуюся в маминых глазах. Ничего, убеждала она себя, это же мелочь, и мама скоро обо всем позабудет. Подумаешь, джинсы!
– Ладно, приводи себя в порядок, а потом и померяешь. – Мать направилась к двери, сообщив на ходу: – А на завтрак у нас овсяная каша!
– Каша – это отлично! – с воодушевлением откликнулась Холли.
До самого вечера все шло спокойно. Холли весь день была в школе, и у нее, как всегда, спрашивали, какие подарки она получила, однако вечером – уже во второй раз за день – в дверь ее комнаты осторожно постучали. Теперь это был отец.
Артур Берри был человеком немногословным. Этакий нежный великан ростом под два метра. Отчего-то ему очень не везло с работой. Особенно после того, как закрылась фабрика, где он начал трудиться еще подростком. Отца уволили, когда Холли было всего два года. Последовала бесконечная череда «времянок». Отчего-то отец всегда оказывался последним в списке принятых и первым в списке подлежащих увольнению. Сейчас, правда, ему удалось найти вполне стабильную работу, и он уже продержался там больше двух месяцев, но в семействе Берри никогда не надеялись на лучшее.
Услышав робкий стук в дверь, Холли крикнула: «Открыто!» – и в дверном проеме появился отец; однако вошел не сразу, немного помялся и лишь потом прошел через всю комнату и уселся на стул возле ее письменного стола.
– Значит, так, – начал он, – мама считает, что наш подарок тебе не понравился.
Это прозвучало как утверждение, а не предположение. Холли всегда раздражала привычка отца делать заявление и молчать, предоставляя собеседнику, в данном случае ей, возможность высказаться. Он еще и этакий огорченно-растерянный взгляд на нее бросил из-под насупленных бровей – все-таки он отлично умел заставить дочь чувствовать себя бесконечно виноватой. Впрочем, Холли удержалась и ничего ему не ответила, решив, что ни за что не попадет в приготовленную ловушку. Однако отец продолжал все так же смотреть на нее, и атмосфера в комнате мучительно накалилась.
– Но не может же мама всерьез ожидать, что я стану такое носить?! – возмутилась Холли, оказавшись не в силах проявить хотя бы половину той выдержки, на какую надеялась. – Она же на джинсы игрушечных медвежат нашила, пап! Да никто старше пяти лет не станет носить джинсы с игрушечными медведями!
– Неужели действительно не станет?
– Ну конечно! – В подтверждение Холли тряхнула головой. – Нормальные люди носят нормальные джинсы. Синие. Голубые. Иногда черные. Но джинсов с детскими картинками нормальные люди не носят. Точно так же, как не носят свитеры, связанные из кусочков разноцветной шерсти, или носки, сто раз штопаные-перештопаные.
Ее отец сцепил пальцы и уткнулся в них верхней губой. Такова была его обычная «поза мыслителя», очень хорошо знакомая Холли. Им обеим, ей и матери, довелось потерять не один час, выжидая, пока отец после внутреннего спора с самим собой придет наконец к конкретному решению, причем спектр проблем был чрезвычайно широк – от вопроса о том, что предпочесть на ужин, до выбора политика, за которого он будет голосовать.
– Я понимаю, как тебе трудно, – сказал он наконец, убрав руки от лица. – Наверняка и я в твоем возрасте не ценил своих родителей так, как они того заслуживали.
Холли прямо-таки вспыхнула от гнева.
– Это несправедливо! Я маму очень ценю. И тебя тоже.
