Семейный лексикон - Наталия Гинзбург
Паоле нравились река, улицы и холмы, аллеи парка Валентино, где она когда-то гуляла со своим тщедушным поклонником. Она всегда тосковала по тем временам. Но теперь и ей Турин казался каким-то серым, унылым и печальным городом. Столько людей, столько друзей оказалось далеко, в тюрьмах. Паола не узнавала улиц своей юности, когда она читала Пруста и не могла себе позволить сшить платье из чистого шелка.
Теперь платьев у нее было полно. Она шила в мастерских, но иногда приглашала на дом и Терсиллу, оспаривая ее у матери. Паола говорила, что Терсилла нужна ей, чтобы почувствовать преемственность, уверенность в себе.
Иногда на обед она приглашала Альберто с Мирандой и Сиона Сегре, вышедшего из тюрьмы. У Сиона Сегре, оказывается, была еще сестра Ильда, которая жила с мужем и детьми в Палестине, но время от времени наведывалась в Турин.
Паола подружилась с этой Ильдой. Ильда была высокая красивая блондинка. Вместе с Паолой они совершали долгие прогулки по городу.
Сыновей Ильды звали Бен и Ариэль; они ходили в школу в Иерусалиме. В Иерусалиме Ильда жила замкнуто и интересовалась только еврейским вопросом, но в Турине, когда она приезжала навестить брата, с удовольствием болтала о нарядах и гуляла по улицам.
Мать всегда ревновала Паолу к ее подругам: стоило появиться новой подруге, у матери портилось настроение, потому что она чувствовала себя отодвинутой на второй план.
По утрам она вставала мрачная, с набухшими веками. — Я в мерехлюндии, — говорила она.
Сочетание одиночества с плохим настроением и с несварением желудка мать обычно называла «мерехлюндией». С этой своей «мерехлюндией» она не вылезала из гостиной, мерзла и куталась в шерстяные шали. Все переживала, что Паола ее бросила, не навещает — гуляет где-то со своими подругами.
— Все надоело! — говорила мать. — Ничто меня не радует! Тоска зеленая! Хоть бы заболеть, что ли!
Иногда она болела гриппом. И этим была довольна: грипп ей казался гораздо более благородным заболеванием, чем обычное несварение желудка. Она то и дело мерила температуру.
— Знаешь, я заболела, — говорила она отцу, — у меня тридцать семь и четыре.
— Тоже мне, температура! — отвечал отец. — Я с тридцатью девятью хожу в лабораторию.
— Вечером еще померю! — говорила мать. Но, не дожидаясь вечера, то и дело совала под мышку градусник. — Опять тридцать семь и четыре! А я так плохо себя чувствую!
Паола, в свою очередь, ревновала мать к ее подругам. Не к Фрэнсис или Паоле Карраре, а к этим молодым девушкам, которых мать опекала беспрестанно и вытаскивала на прогулки или в кино. Когда Паола приходила к матери, а ей говорили, что она гуляет со своими молодыми подружками, сестра жутко злилась:
— Вечно она гуляет! Никогда ее дома не застать!
А еще она злилась, если мать пристраивала одну из своих приятельниц к Терсилле.
— Зачем ты это делаешь? — набрасывалась она на мать. — Терсилла мне самой нужна, чтобы переделать пальтишки детям!
— Наша мама слишком молода! — то и дело жаловалась мне Паола. — Хорошо бы, она была старая, грузная, седая, чтобы всегда сидела дома и вышивала салфетки. Как, например, мать Адриано. Я бы чувствовала себя уверенной, если б мама у меня была тихой, спокойной старушкой. Не ревновала бы меня к моим подругам. Я бы ходила к ней в гости, а она, вся в черном, сидела бы тихо за вышиванием и давала бы мне дельные советы!
— Чтоб разогнать тоску, взяла бы да научилась вышивать, — говорила она матери. — Вон моя свекровь вышивает! Целыми днями только и сидит за пяльцами!
— Твоя свекровь глухая! — отвечала мать. — Я же не виновата, что не глухая, как твоя свекровь. Мне тоскливо сидеть в четырех стенах! Я люблю бывать на воздухе!
— Представляешь, я — и вдруг буду вышивать! — говорила она мне. — Да это же немыслимо! Я даже штопать не умею. Когда штопаю носки отцу, у меня выходит так неровно, что Наталине потом приходится распарывать!
Она снова стала учить русский — теперь самостоятельно: сидела на диване и читала по складам фразы из грамматики. За этим занятием ее и заставала часто Паола.
— Ох и надоела ты, мама, со своим русским! — вздыхала она.
Паола ревновала и к Миранде.
— Вечно ты торчишь у Миранды! А ко мне хоть бы раз зашла!
Миранда родила мальчика, его назвали Витторио. А Паола примерно в то же время — вторую девочку.
О ребенке Миранды Паола отзывалась недоброжелательно:
— Такой некрасивый, лицо грубое. Похож на сына железнодорожника.
Теперь мать, когда отправлялась к Миранде, неизменно говорила:
— Пойду погляжу, как там наш железнодорожник!
Мать очень любила маленьких. И еще ей нравились их няньки.
Няньки напоминали ей то время, когда она сама была молодой мамой. У нее были няньки на любой вкус — обычные и кормилицы, — от них она научилась многим песням. Распевая дома какую-нибудь песню, она говорила:
— Вот этой меня выучила нянька Марио! А этой — нянька Джино!
Сына Джино, Артуро — родившегося в тот год, когда арестовали отца, — мы взяли летом в горы вместе с его нянькой. Мать все время болтала с нею.
— Опять якшаешься с прислугой! — выговаривал ей отец. — Под тем предлогом, что нянчишь детей, ты чешешь язык с прислугой!
— Но она такая милая, Беппино! И антифашистка!
У нее те же взгляды, что и у нас с тобой.
— Я запрещаю тебе говорить о политике с прислугой!
Из всех своих внуков отец признавал одного Роберто. Покажут ему новорожденного внука, а он говорит:
— И все-таки Роберто лучше!
Возможно, потому, что Роберто был первый, отец получше к нему присмотрелся.
В сезон отец снимал все время один и тот же дом: годами не желал сменить место. Это был большой дом из серого камня, окнами на луг; расположен он был в Грессоне, возле Перлотоа.
С нами выезжали дети Паолы и сын Джино, а железнодорожника, сына Альберто, отправляли в Бардонек-кью, потому что у Елены, Мирандиной сестры, там был дом. Отец с матерью почему-то презирали Бардонеккью. Говорили, что там ужасно и нет солнца. Послушать их, так Бардонеккья просто отхожее место.
— Все-таки дура эта Миранда! — говорил отец. — Могла бы приехать сюда с ребенком. Здесь ему наверняка было б лучше, чем в какой-то вонючей Бардонеккье.
— Бедный железнодорожник! — добавляла мать.
А ребенок возвращался из Бардонеккьи поздоровевший, веселый. И вообще он был очень красивый, цветущий белокурый мальчик. Совсем не похож был на железнодорожника.
— Гляди-ка, а он неплохо выглядит, — удивлялся отец. — Как ни
