Пограничник - Павел Владимирович Селуков

«чао» – и уехала на свою дачу. Конечно, я тут же стал думать, что не на дачу, что у нее кто-то есть, а я просто дойная корова, что они там сейчас будут надо мной смеяться. Чтобы не спятить, я выпросил у отца двести рублей и пошел за пивом. Я допивал вторую бутылку, когда меня осенило. Если кредиты дали нам с Толстым, их дают и нашим группам, всему Бурсу. А значит, их дают и всем лохам. Ближайший ко мне лох жил через три подъезда – Фура. Прозвище он получил не из-за машины, а из-за фамилии Фуркин. Он жил на пятом этаже налево, номер квартиры я не знал. Подъезды в нашем доме недавно оснастили домофонами с видеокамерами. Фуркин помогал отцу чинить машину. Я махнул рукой, Фуркин подошел. Он помнил, что именно я обеспечил ему достойную жизнь в Бурсе, поэтому, выслушав просьбу, сразу согласился. Про Катю я не сказал, сказал, что на адвоката, уголовка. Фура поднялся за паспортом, мы съездили в банк, и уже через час он отдал мне двадцать тысяч и документы по кредиту, я обещал выплатить в срок. Когда Фура ушел, я выбросил документы в урну и сел считать лохов. Я не думал тогда о горе, которое принесу в семьи, загнав их в кредиты; не думал об уголовном наказании; не думал, что самостоятельно никогда эти кредиты не выплачу, поначалу я искренне намеревался это сделать; не думал о своих родителях, которым придется обо всем узнать и что-то со всем этим делать. Большой и самостоятельный мир превратился в жалкое приложение к Кате. Я хотел ею обладать до зубовного скрежета, как дикарь бусами, а уж кто там пострадает – дело десятое. В этот же день я взял кредит на Старого – прыщавого парня с экземой. В Бурсе он носил еду на мой стол, когда мы обедали в столовой. Легкость, с какой мне удалось взять эти кредиты, объясняется не только моим авторитетом, но и относительной новизной кредитов. Люди еще не познакомились с их последствиями, поэтому на них лежал флер ненастоящности – деньги понарошку, договоры понарошку, всё понарошку. Лохи отдавали не свои деньги, а банка, я тратил не их деньги, а банка. Только вот банк не разделял этой моей концепции. Как и милиция.

Вооруженный сорока тысячами, я подошел к ЦУМу на уверенных ногах. Катя была в вязаном обтягивающем платье до колен, высоких ботинках и короткой кожаной куртке, волосы она забрала наверх, почти как у Одри Хепбёрн в «Завтраке у Тиффани». Она стояла у большой витрины, женский манекен щеголял маленьким черным платьем. Я встал рядом и какое-то время смотрел вместе с нею на это платье. Меня распирали любовь и деньги. Я взял Катю за руку и потащил в магазин:

– За мной, девчонка!

– Да куда?!

– За мной!

Я купил ей платье. Оно стоило восемнадцать тысяч рублей. Шторки примерочной разлетелись, как занавес. Она выглядела в нем бесподобно. Холмы грудей над черным бархатом. Талия песочных часов. Гитара бедер. Смущенная улыбка. Эта улыбка убедила меня в ее бескорыстии вернее, чем все мои заклинания.

Мы вышли из ЦУМа и поднялись по Компросу, не самой главной, но самой красивой улице города. Возле Башни смерти, так в народе называли управление МВД, Катя завела меня в ресторан «Красное и черное». Я открыл меню с незнакомыми названиями: брускетта, пашот, нисуаз, карбонара, жульен. Катя взяла надо мной шефство. Мы съели жульен и брускетты, запив их кофе. «Здесь лучший кофе в мире, милый, кенийской обжарки, с кислинкой, чувствуешь?» Я чувствовал, но хотел чай. Завершила буйство ненастоящности бутылка шампанского. Помню, чтобы не выглядеть идиотом, я все время говорил про умные книги, отчего, конечно, выглядел идиотом. Прикончив третий бокал шампанского, Катя посмотрела на меня, как кошка, и тихо сказала:

– Я в туалет. Если хочешь, приходи.

Встала и ушла. Я провожал ее взглядом. Допил бокал. Поковырял жульен. Бросился за ней. Поскребся в дверь. Она открыла с таким лицом, будто и ждала, и не ждала одновременно. Испуг пополам с порочностью. Эта амбивалентность сводила с ума. Я взял ее сзади, над унитазом, красные ногти пылали на белом фарфоре бачка. Только там я понял, что все это время кончал в нее. Я озвучил беспокойство.

– Милый, я же тебя знаю. А от детишек я пью таблеточки. К тому же…

Она покраснела. Ей-богу – покраснела. И закончила:

– …мне нравится тебя чувствовать, как он пульсирует, понимаешь?

В туалете мы задержались. Кто-то стучал в дверь, мы не открыли.

Сейчас, по прошествии многих лет, отношения с Катей кажутся мне и банальными, и вульгарными, но тогда, находясь не снаружи этих отношений (приговор мы всегда выносим снаружи), а внутри, я никак их не оценивал, я был самцом, нашедшим самку, и древняя сила этого события превращала все остальное – деньги, вульгарность, корысть, преступления – в мелкие нюансы.

После туалета (Катя подмылась у раковины влажной салфеткой) мы пошли бродить по майскому городу. Я попробовал уговорить Катю уволиться, но уже без энтузиазма, скорее бубнил по инерции, как старый дед. Катя не уволилась. Деньги вскоре закончились. В соседнем доме жил мой одноклассник Серега Брусилов – Брусок. У него была машина – новенький ВАЗ–2114. Ездить по училищам и разводить лохов на кредиты было проще на автомобиле. С Бруском мы договорились на тысячу в день плюс бензин и питание. Еще мне был нужен кто-то угрожающего вида. Потому что тех лохов, которых я не знаю, придется запугивать. Так на заднем сиденье оказался Толстый в спортивном костюме и с металлической битой. Наша «Антилопа гну» отправилась в путешествие. Схем было три: кредит лично мне, кредит в воровской общак, кредит, иначе битой забьем и надругаемся. К угрозам мы прибегали редко. Обычно хватало моего дара убеждения. В состоянии гипомании я мог подавить любого собеседника чуть слабее себя. А если собеседник значительно слабее, хватало минуты. Самые легкие деньги в мире. Недели через две, видя мои успехи, Брусок и Толстый стали называть меня «пахан». Я расправил плечи. Но чем больше у меня было денег, тем сильнее мне их не хватало. Дорогие сауны, украшения, платья, «сотрудникам» на проституток, родителям в бюджет, сестре на репетитора. Знал ли я о том, что этот карточный домик рассыплется? Подозревал. Однако шанс, что мои жертвы смиренно выплатят кредиты, все же был.

В августе мы с Катей снова гуляли по Компросу, и она предложила зайти в казино «Вулкан» развлечься. Не думаю, что в этом предложении был какой-то умысел – мы проходили мимо, огоньки мигали, почему бы и нет? К тому времени внутри меня поселился параноик, правда, мямлящий. Например, я подозревал, что Катя получает процент от заказа в каждом ресторане, куда мы заходим. Поэтому начал выбирать рестораны сам, в них кормили заметно хуже. Я сдался, но стал внимательно следить за официантами, надеясь разглядеть тайные знаки, которыми они обмениваются с Катей. С каждым днем я хотел ее все сильнее. Однажды мы занимались сексом у меня дома, она любила делать это по-собачьи, как вдруг услышал: «Трахни меня в попку! Давай же! Ну!» Сейчас эта «попка», опять же, кажется мне вульгарной, а тогда я чуть с ума не сошел, ведь если она позволяет мне такое, значит, точно любит. Просто ей нравятся деньги, нравится играть, но любит. Сыграли мы лихо. Я сунул в автомат сто рублей, Катя сделала мне ставку, я нажал три раза, выпали фригеймы, которые накрутили нам двадцать тысяч. Катя взвизгнула, бросилась мне на шею и расцеловала. Я был сдержан, до последнего не верилось, что эти яркие циферки превратятся в реальные деньги. Катя подозвала администратора, та выдала нам клочок бумаги – чек и обнулила аппарат. Катя потащила меня в кассу, усталая кассирша отсчитала двадцать купюр. Помню, мои пальцы скользнули по столешнице, обклеенной обоями под мрамор, сгребли деньги и сунули в карман. В этом была какая-то сверхъестественная обескураживающая легкость. На выходе из клуба я проверил, на месте ли они. Скорость, с которой они мне достались, как бы окончательно отменяла ценность денег. На улице Катя обняла меня и прошептала:

– Какой ты везучий! Это невероятно!

Лицо