Селфхарм - Ирина Горошко

Аня стягивает футболку и шорты, кидает их прямо на песок, к телефону и ключу от номера.

Скользит руками внутри ласковой плоти воды. Эти картинки, эти женщины. Всякая мерзость про связанных женщин. Всякая мерзость про злую stepmother, которая наказывает девочку за что-то, сдирает с неё трусы и командует, заставляет девочку делать всё для stepmother, ублажать stepmother так, как дочери никогда не должны ублажать матерей.

Аня ныряет, задерживает дыхание.

невозможноневозможноневозможно

Вода выталкивает её, нелепое, глупое, архаичное стремление к жизни выталкивает её.

Аня смотрела эти ролики, и её тело, её больное сумасшедшее тело взрывалось от пульсаций и воды, и пальцами она доводила себя до предельного возбуждения, когда уже больно, невыносимо, но —

она не могла кончить она била била била себя по пульсирующей красной промежности извращение извращенка патология грязь

Аня

бьёт

бьёт

бьёт

по воде

по себе

*

Гостиница, ужин. Аня плывёт вдоль рядов с блюдами. Картофель, мясо, овощи, салаты, сыры, десерты. От запаха пищи не по себе. Кладёт на тарелку несколько оливок, берёт бокал с белым вином. С тех пор как начала принимать антидепрессанты, она не пьёт алкоголь, но сегодня всё настолько потеряло важность, потеряло смысл, что даже мысли об опасности смешивания таблеток с алкоголем у Ани нет. Аня залпом выпивает вино – кислое, противное – закусывает оливками. Вскоре становится совершенно очевидно, что делать дальше. Море, море. Вода.

Аню всегда пугала чёрная вода, она не понимала, что за прелесть люди находят в ночных купаниях. А сегодня это то, что надо. Вода зовёт. Большая чёрная вода взывает.

В номере Аня натягивает на себя всё ещё сырой купальник. Накидывает сарафан поверх. Номер не запирает, чтобы не брать с собой ключи. Телефон, деньги – всё оставляет в номере.

На пляже никого. Аня плывёт активно, быстро. Мышцы напрягаются, Аня отталкивается от воды, сбрасывает из тела то, что мешает. Сильнее, сильнее, сильнее. Устаёт, замедляется. Ложится на воду спиной. Чернота держит Аню, Аня может положиться на черноту. Аня прикрывает глаза.

Она видит двух девочек. Одна – настоящая, нормальная, чистенькая Аня; вторая – двойник, тень, подражательница. Одна – приличная, одобренная, Аня-какой-она-должна-быть. Вторая – несуразное нечто, хохочущее, безумное, с возбуждённой липкой вульвой, с клитора соки так и капают. Аня резко переворачивается и с силой гребёт к берегу. Не дождётесь. Не дождётесь.

Сарафан валяется там, куда она его бросила. Деньги, компьютер, телефон ждут её в номере.

Не сегодня.

*

Ей снится сон.

Две девочки лет по десять играют в ладушки, проговаривая странную считалку. Звонко шлёпает ладошка по ладошке, звонко звучат девичьи голоса.

Светловолосая, похожая на куколку – слева. Темноволосая, мрачная – справа.

Я чуть не убила свою мать

Я чуть не убила свою мать

Ты убила свою мать

Я убила свою мать

Ты убила свою мать

Я убила свою мать

Девочки исчезают.

Аня в замкнутом пространстве. Места совсем мало, при попытке движения она касается стен. Склизких, пористых стен. Стены – это тоже часть её? Аня не понимает. Она не знает, есть ли у неё ноги и руки и где они заканчиваются. Она обездвижена, парализована, как будто связана. Она даже представления не имеет, какова её плоть в свободном состоянии. Тут темно, тут так темно. Она не знает, где заканчивается её тело и начинается тело, внутри которого она застряла.

Застряла. Тьма настолько густая, что даже если бы Аня и знала, кто она и какая, шансов это вспомнить уже нет.

И тут она понимает: это утроба. И она не может из неё выйти. Шейка матки не раскроется и не выпустит её. Она обречена тут подохнуть, раствориться в матери. Так и не родившись, так и не получив шанса увидеть себя, познать себя. Она пытается биться в стенки, но ничего не получается. Стены слишком плотные. Ане не победить.

3.

Джульетта входит в офис в сопровождении Давида и каких-то парней, студентов театрального.

– Джульетта покажет мой спектакль на «Слезах», представляешь? – Давид нависает над Аней, глаза блестят. – Я ей прислал видос с берлинским эскизом, просто, чтобы сказала своё мнение, а она взяла и сказала, что будем ставить!

На щеках Давида румянец, и футболка сегодня на нём впервые не чёрная, а светло-серая, с надписью на немецком, ему идёт. Чёлка отросла, в хрящике левого уха появился пирсинг. Она же после возвращения из Берлина так и не разглядела его, не узнала, как он вообще, как стажировка, как спектакль? И кожа его приятно пахнет, и в глазах этих – снова свет, там, в глубине, под чернотой.

– А вообще, Анька, я так рад, что ты вернулась. Ты же не уволишься, правда?

– Не знаю, дружище, пока непонятно, – Аня пожимает руку Давида, лежащую на её ладони. Упорно делает вид, что не было ничего: ни нежности, ни пробежавшего по ладони тока, ни тепла, разрастающегося в солнечном сплетении от этого взгляда, голоса, прикосновения.

Поднимается с места, и, не глядя на Давида, идёт в туалет.

Аня отгоняет от себя всё, что только что чувствовала. Вспоминает: она пришла говорить с Джульеттой, у неё есть условия, при которых она останется тут. Не согласится – ну и пофиг, у Ани всё равно никаких сил искать новую работу. Не согласится – Аня всё равно останется в «Арт энд блад». Как-нибудь она этот фестиваль проведёт.

Но под ногами снова она – бездна. С той самой ночи закрытия «Слёз Брехта» бездна никуда не исчезла. Личный ад, переносная преисподняя.

Давай, Анечка, снимай маечку. Давай, красивая, взвали на себя это всё снова. В одиночку. Давай. Ты сломаешься, и на этот раз окончательно. А бездна – вот же она, всегда с тобой. Её зов ты слышишь по утрам, по вечерам. По ночам. Бездна взывает к тебе, Анна. Ведь это так просто – высокое здание, открытое окно. С водой в море не получилось, но ведь можно в другой воде, в ванной и с лезвием. Слишком театрально? Можно по-другому. Не есть. Не спать. Побольше курить. Даже резких движений делать не придётся – бездна сама к тебе придёт и мягко, как папа, заберёт тебя спящую. Помнишь, как в детстве: заснула в гостях, родители рядом о чём-то смеются, а потом ты сквозь толщу сна чувствуешь, что кто-то или