Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон
До чего глупо с моей стороны ехать с развилки по 50-й вместо главного шоссе 40–95 через Виннемуку и Элко. Приехал в Феллон, поставив каким-то тинейджерам пиво, а ведь мне самому еще нет двадцати одного, хотя я на них выгляжу. Две упаковки и бакс за труды. Обошел Феллон, вышел с другой стороны, простоял несколько коротких минут, после чего меня подбросили к воротам секретной воздушной базы, где на жаре торчали двое часовых в сверкающих белых шлемах. Прошел вниз по дороге несколько сотен ярдов, стал ждать. Пустыня вокруг казалась страшно безбрежной, враждебной, природа в состоянии тотальной войны с самой собой, дорога пролегает столь узкой цивилизованной ленточкой через столько немереных миль песка и темно-коричневых камней. Говорят, будто здесь есть жизнь, что пустыня хранит свои тайны, только они не мои, мне нужна зелень. Простоял на месте двенадцать часов, за которые мимо проехали три-четыре машины, нижняя губа треснула, голова закружилась от недоедания, жажды; хотя настал вечер, воздух не охлаждался. Дышишь, словно в топке. Дыры доходят до центра Земли. Я перешел через дорогу, направился к Феллону, не чувствуя ни зубов, ни языка, ни рук, болтавшихся по бокам. Через несколько миль услышал приближавшийся автомобиль, хотя сомневался в своих ощущениях, – раньше днем чудилось, будто немногочисленные проехавшие машины катятся на воздушной подушке, на горячей волне. Но автомобиль остановился. Я сел, мужчина с женой оглядели меня, и она говорит: Господи Иисусе Христе. Он дал мне теплую банку пива, я выпил несколькими глотками, а потом другую. Нет, больше пить не надо, сказала жена, посмотрите-ка на себя. Я взглянул в зеркало заднего обзора: черные губы в трех местах треснули, белки глаз залиты кровью. Поджарился. Когда они меня высадили, зашел в полукафе-полуказино. Там было почти пусто; пока официантка меняла в кофеварке заварку, подошел мужчина, спросил, не собираюсь ли я отправиться дальше. Да. Тогда он посоветовал лучше двигаться по северной дороге, что я уже сообразил к тому времени. Расспросил его, где телеграф и открыт ли, пошел к телефону, позвонил в Мичиган старому другу за счет вызываемого. Отцу нельзя звонить, денег у него всегда еще меньше, чем у меня. Сообщил, что застрял в Феллоне, штат Невада, потом немножечко приврал, мол, полиция велит убраться до рассвета, а у меня всего тридцать центов. Он фыркнул, осведомился, есть ли в городе бордели, – есть, только не для мужчины с двумя монетами. Он обещал сейчас прямо прислать телеграфом двести долларов, а я говорю, давай сто пятьдесят. Вернулся к прилавку, выпил еще воды, завязал разговор с официанткой, с хозяином. Она положила передо мной гамбургер, я говорю, денег нет. Хозяин махнул рукой, говорит, слышал мой разговор, автобус отправляется только завтра в десять утра, получишь перевод, расплатишься.
Зашли три пайюта[63], взяли на дорогу вина. Почти в лохмотьях, однако один в незастегнутом стетсоне. Снабдив их вином, хозяин рассказал мне историю, как он, демобилизовавшись из армии после Второй мировой войны, возвращался домой на попутках, на окраине Топеки нарвался на двух копов, которые его так отделали, что пришлось скреплять проволокой обе челюсти в госпитале для ветеранов. Причем все это после того, как он высадился в Нормандии, прошел всю Францию, одним из первых вступил в Париж. Говорит, все время хочет вернуться в Париж, где он до одурения пил да трахал благодарных француженок, пока не сбросил десять фунтов. Потом говорит, все время хочет приехать в Топеку с охотничьим ружьем на антилоп «Везерби–270», взять обоих копов на прицел. Стрелять в голову. Только так и не решился на это. Когда я уходил из казино, он посоветовал ночевать в парке, а если придет полиция, сказать, что меня послал туда Боб. Осталось еще несколько прекрасных людей, бродяг, связанных общими узами, стаж не имеет значения. Любопытно, что попутчиков очень часто берут люди с татуировками и мускулатурой. Ничего не боятся. Помню, мы с несколькими приятелями нагнали в баре страху на студентов колледжа. Дело было летом, я жевал табак, пытаясь бросить сигареты, студенты явились и довольно презрительно нас побили на бильярдном столе. Один мой приятель схватил сзади самого высокомерного, я его ударил, плюнул табаком в лицо, а приятель всадил сапог в ребра. Когда они убежали, нам стало стыдно. Мы – неудачники, неполноценные студенты, позор один. Еще выпили, приятель говорит, что не стал бы пинать его сапогом, просто хотел сбить значок студенческого братства. Я принялся разглядывать местных, которые выходили со второго сеанса, особенно одну девушку с длинными светлыми волосами в невозможно тесных «ливайсах». Приведи меня домой. Лампочки на рекламном щите погасли, по центральной улице проревел пикап, чуть не сбив кинозрителей. Я прошел несколько кварталов к парку. Приятно на прохладном ветерке в купах тополей. Слышно сверчков, машины, набиравшие скорость, выехав из города в оранжевом дымчатом ореоле. Небо безлунное. У входа в парк фонарь, кругом валяются пивные банки. Лег на стол для пикника, но только начал засыпать, как меня спугнули бродячие собаки. Вытащил нож. Самый крупный пес, по-моему, помесь колли с овчаркой, с рычанием приближался к столу. Говорю ему ласково, давай, малыш; он завилял хвостом. Тут уже все четыре собрались вокруг стола, запрыгали, чтобы их приласкали. В парк свернул автомобиль, собаки убежали. Снова музыка кантри по радио, две парочки выпивают, меня освещают их фары. Мужчина кричит:
– Эй, парень, ты чего тут делаешь? Спишь, что ли?
Со смехом велят убираться, собрались немножечко развлечься. Я встал, пошел из парка, как можно дальше от их машины. Пожалуйста, чтобы не возникало никаких проблем, – я до того устал, что, если бы кто-нибудь меня толкнул, всадил
