Волк. Ложное воспоминание - Джим Гаррисон

бы в него нож по самую рукоятку. Прошел с десяток кварталов, пока не добрался до школы, пересек зеленый газон, обошел вокруг кустов. Влез в кусты, поудобней устроился, вижу, те же четыре собаки трусят посреди улицы. Друзья мои. Школьное изумление. Сюда бы девушку в «ливайсах», или под сиренью в зеленом пейзаже. Покачусь отсюда в автобусе ко всем чертям, просплю всю дорогу под рев дизеля на широком заднем сиденье. Кажется, будто из здания школы доносится запах меловой пыли и моющей жидкости. Все школы пахнут одинаково, правда? Надеюсь, в городе нет гремучих змей вроде той, которую я видел раздавленной на дороге, облепленную мухами. Толстая, с крупной головой. Отрезал вонючую погремушку и сунул в карман. Пахнет гнилым огурцом. Сейчас греметь не следует, могут услыхать ее братья и сестры, явятся из пустыни с визитом. Непривычно просыпаться под одеялом из гремучих змей. Или вместо подушки огромный клубок спящих змей, которые собираются в клубки, впадая в зимнюю спячку в прерии в собачьих норах. Перепугаю людей в городе, собрав их к завтраку. Четыре дня мало сплю, адреналиновые железы огромные, как головка младенца. Девушка в «ливайсах» отыщет меня, но окажется, что штаны не снимаются; поимею ее меж грудями, как библиотекаршу в Беркли, наблюдая за каждым непроизвольным бездумным толчком. Хочу яичницу или бифштекс. Повернулся лицом к улице и заснул, открыв слепой глаз на фонарь на углу.

Съел банку аргентинской говядины, накидал грязи на угли костра. Медвежонок Смоуки[64] все время начеку. Фляжка полная, в мешке с рыболовной леской только пакетик изюма и арахиса. Делаю очередную глупую попытку свериться с компасом – можно пропустить поворот на кругу, блуждать всю ночь в семистах футах от своей палатки. Заблудился двенадцатилетним в непроходимом болоте, весь облепленный тиной, а потом услышал машину на бревенчатой гати всего в нескольких невидимых футах. Разве можно по-настоящему заблудиться, когда надо просто отыскать палатку; стоит лето, в лесу есть еда, можно устроить шалаш из кедровых, березовых веток. Возможность заблудиться как бы предполагает далекое место, которое пытаешься найти, теплый центр с открытой дверью, застекленные двери с марлевой занавеской от мух, за которыми желтая кухня с готовящей у плиты женщиной. Когда она оглянется, можно будет сказать, кто это – твоя мать, жена, любовница. Или какая-то еще не встреченная смуглая леди, которая приведет тебя к другой, более порочной жизни. Направляясь к едва различимым холмам на западе, я понял, что не хочу возвращаться вечером к палатке. Разозлился на миг на волков, зная, что они здесь, осведомлены о моем присутствии, но за поколения научились не обнаруживать себя перед прямоходящими. Потом вновь успокоился, думая об арктическом волке, весящим сто девяносто фунтов, ровно столько же, сколько я. Славно было бы заполучить его в спутники и шагать вместе, спина выше моего пояса, зубастая голова трется, ласкается о плечо. Их можно слегка приручить, хотя исключительно на их собственных условиях, чтобы они оставались в привычной среде. Разумеется, все это стало ясно, когда их перестреляли. Голова разгорячилась, лес передо мной обрисовала тонкая красная гневная линия. Можно сделать в жизни хотя бы одно: отправиться на Аляску, сбивать аэропланы, с которых расстреливают волков. Цель, по-моему, стоящая, вполне пригодная для меня священная война, возможно, не столь значительная, как участие в других кошмарах, но с этим я хорошо справился бы.

Глава 4

Нью-Йорк

Уже полночь. Только для тебя, Люсия, спрячу во тьме свои раны. Под дождем, в полусне. Потом с холма в первом молочном свете вижу удалявшиеся машины. Все матросы исчезли, на дорожной заставе открыта только одна телефонная будка. В воздухе тонкий игольчатый туман, ночью время от времени шел дождь с громом и молниями вдалеке, размывавшими пламя сталелитейных заводов, фары грузовиков, арки света над будками, высветлявшими траву, листья вяза, под которым я лежал, свернувшись, промокший. Вчера поздно вечером тут собралось слишком много голосующих, в основном матросов, поэтому пришлось пешком возвращаться две мили к хайвею на Питтсбург, чтобы купить гамбургер и пинту виски. Потом назад на холм, лег под первыми каплями дождя, надеясь, что майская ночь останется теплой, потягивал виски, думая, что с лишним долларом купил бы не столь обжигающий сорт, застревающий в горле, прежде чем пройти внутрь. В будущем только бархатные янтарные напитки, подаваемые в хрустальных графинах, наливать будет Аннабел Ли. Прикончив виски, заснул, потом проснулся, думая, что матросы, наверно, уехали, однако пятеро еще оставались, поэтому я снова заснул под стрекот сверчков, под треск молний, под одинокого виппурвилла где-то позади в холмах, под десять раз переключавшиеся моторы огромных дизельных грузовиков, набирающих беговую скорость.

Пригласила меня приехать письмом из одного абзаца на почтовой бумаге бледно-розового цвета с запахом настурции или посконника. По-моему, предполагались фиалки. Думал о ней несколько дней, потом швырнул с моста школьные учебники, – я изучал историю искусства, подрабатывая неполный день плотником. История искусства избрана ради возможности сидеть в большой темной комнате, смотреть слайды с картинами, с постройками, которые хочется когда-нибудь увидеть. Скопил два года назад тысячу долларов на поездку во Францию, да все ухнул на сложную операцию на глазу. Деньги копил три года, а любезный хирург получил их целиком за три часа немыслимо неудачной топорной работы. Очень мило, что он получает триста тридцать три доллара в час за исчерпывающее представление о глазном яблоке. Относился ко мне с беспричинной враждебностью, ничего не обещал. Я выехал в пятницу, получив чек, оказавшийся маленьким, так как нам несколько дней дождь мешал. Пробовал занять денег, чтоб хватило на автобус или на поезд, но мои немногочисленные друзья сидели на нулях, а в банке попросили представить гарантию. Валяя по вечерам дурака, мы с одним приятелем планировали ограбление банков, и, выходя из того отказавшего конкретного банка, я задумал вернуться когда-нибудь и обчистить его. Помните? Вы мне ссуды не дали. Блям-блям-блям-блям, капиталист, свинья долбаная. Может быть, просто выстрелю в пол ему под ноги. Вреда никому не хочу причинять. Впрочем, поездка пока выходила приятная, подвозили легко. Мне понравились зеленые поля Огайо, сеносушилки, распространявшие запах гниющей люцерны. Зеленый жаркий запах. Даже Питтсбург для разнообразия приятно выглядел, сильный бриз разнес всю вонь. А потом я завис: люди всегда сначала подсаживают солдат и матросов. Америка прежде всего, НЕДОВЕРИЕ ЭРЛУ УОРРЕНУ[65] на плакатах у Каламазу – «каламазу» на языке индейцев означает «чихание» и «вонючий горшок». Наконец, боевые ребята убрались с дороги, я спустился с холма, перелез через