Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас

— Здравствуй, Альфонс! — воскликнула Джина.

— Здравствуй! — ответил кюре. Казалось, появление компании его раздосадовало. Но он мужественно продолжил свои рассуждения.

— Вас же не просят свидетельствовать пред ликом Всевышнего. Это пустая формальность. Просто бумага, угодная Господу. Надо подписать. Дева Мария на вашем месте подписала бы.

Старуха слушала. Старик смотрел на нее.

— Она подпишет, — тихо проговорил он.

— Его прислал начальник таможни, — пояснил бакалейщик.

— Это мой долг пред всеми, кто оказался в затруднительных обстоятельствах, — сказал кюре. — Долг пред моими агнцами. Никто меня не посылал. Я пришел, потому что таков мой долг.

— Он окропил ящик, — пояснил бакалейщик, затем повернулся к кюре, — я знаю тебя лет двадцать, мне- то можешь сказать, тебя прислал начальник таможни?

Таможенники слушали, помятые, одуревшие от жары, которую терпели с полудня в полном обмундировании.

— А что вам даст, ежели узнаете? — спросил один.

— Понимаете, я уверен, это начальник таможни. Послушай, Альфонс, ты вот толкуешь об агнцах, это ладно, я не против, но она-то не здешняя.

Кюре сделал вид, что не слышал. Он смотрел на старуху и говорил только с ней.

— Подумайте о Пресвятой Деве, три дня и три ночи провела Она на Голгофе…

— Здесь точно так же, — сказал старик.

— Вот дурак, — пробормотал бакалейщик, — какой же дурак…

Старуха слушала с рассеянным видом. Старик поглядывал на нее украдкой, опасаясь, как бы кто не сказал ей ранящих слов.

— Мы подпишем, — повторил он, — она не против.

Старуха согласилась, еле заметно кивнув головой.

— И вообще, — сказал бакалейщик, — ты кюре, подобные бумажки тебя не касаются.

— А как твоя мать поживает? — спросила Джина. — Я его с пеленок знаю.

— Ах, да, — сказал бакалейщик, — мать посылала его воровать помидоры. Первая красавица на деревне была. Теперь он отряжает ее звонить в колокола церкви.

— Как она? — снова спросила Джина.

— Постарела, — робко сказал кюре. — Мадам Люди, скажите ей, что нужно подписать документы.

— Сам скажи. Я как-нибудь зайду твою мать проведать. Погляжу, как ты с ней обращаешься, не тяжко ли ей расплачиваться за то, что растила тебя на ворованных помидорах. Не поручусь, Альфонс, что она с тобой счастлива.

Альфонс попытался отшутиться. Остальные едва рассмеялись. Старуха улыбалась, как и всегда, когда говорила Джина.

— Вот, опять возится со стариками, — еле слышно сказал Люди, — ходит все, проверяет, просто болезнь какая-то.

Таможенники были рады таким визитам. Стоя на карауле, они страшно скучали и использовали малейший предлог, чтобы развеяться.

— Я лично считаю, — сказал тот, что моложе, Диане, — она сама не понимает, почему не хочет подписывать. Знает об этом не больше нашего.

— Мы-то понимаем, — сказала Диана.

Таможенник рассмеялся.

— А что тут понимать? Понимать-то нечего.

— Все, что раздражает таможенников, нам очень даже понятно. Вот так.

— Она просто хочет мне досадить, — бурчал Люди, — поэтому постоянно к ним лезет. Чтобы досадить мне, не более. Уверен, она эту ветошь терпеть не может.

— Все хотят кому-нибудь досадить, — сказал Жак, — нет? — он повернулся к Саре, натянуто улыбнувшись.

— Оставь их, — попросил бакалейщик Альфонса. — Иди исповедуй других. Эти к тебе отношения не имеют. Они же сказали, что все подпишут, так что не утруждайся.

— С вашими любезностями, мадам Люди, — промолвил Альфонс, — вы лишь укрепляете их в заблуждении.

— Замолкни, Альфонс, — сказал бакалейщик.

— Да, лучше тебе заткнуться, Альфонс, иначе получишь под зад, — добавила Джина.

— Видишь, — пробурчал Люди, — пристала к кюре, хотя все прекрасно знают, что он идиот. Прям не терпится кого-то облаять.

— И все же, — продолжил Альфонс, — если она собрала останки, значит, собирается их хоронить. Мадам Люди, я прав или нет?

— Так уж повелось, что разбитое собирают, — сказал бакалейщик, — это нормально. Должен знать, если у тебя есть хоть малейший жизненный опыт. Когда что-нибудь бьется, осколки собирают и кладут вместе. А о похоронах думают позже, если вообще думают.

— Но ведь речь не об осколках, — сказал Альфонс, — речь о возлюбленном сыне. Получается, что не подписывая бумаг, — машинально продолжал он, обращаясь к старухе, — вы откладываете погребение.

— Если он сейчас не заткнется, — сказал Жак, — я врежу ему по морде. Оставьте их в покое!

Старуха в смятении подняла руку. В ее глазах была вековая боязнь гнева. Она умоляюще посмотрела на Жака.

— Простите, — вымолвил Жак.

Он обратился к старику, смотревшему на него с одобрением, но смолчавшему: тому хотелось засвидетельствовать свою симпатию к Жаку, но он опасался обидеть кюре.

— Зажжем лампы, — сказал бакалейщик. Он со стоном поднялся, снял нагар, протер платком стекла и зажег фитили.

Пламя ослепило старуху. Она опустила взгляд, посмотрела на руки. Потом снова на пламя. Глаза блестели, но взгляд был пустым. Она смотрела то на руки, то на ящик. Таможенник рассказывал не слушающей Диане об отношениях приятеля с домработницей. На ящике с полудня лежали фаршированные помидоры, стояла бутылка вина, рядом валялись сигареты Люди и мандарин. Старуха рассеянно глядела на это. Потом на руки. Они были черные от крови и грязи. Лицо было почти таким же. Потом она смотрела снова на ящик. В ее глазах можно было различить неизбывную боль из-за смерти ребенка. Кюре все раздумывал, что бы еще такого сказать, чтобы побудить ее подписать бумаги. Но старик нарушил молчание.

— Так и что, — обратился он к бакалейщику, — вы расширили лавку, и что потом?

— Ах, да! — спохватился бакалейщик. — Тогда все стало просто ужасно. Простой лавки ей уже не хватало, ей надо было полку с колбасами, потом с овощами. Прошло шесть лет, как мы поженились. После овощей ей понадобилось продавать сигареты, она уже не могла остановиться.

Старуха вновь слушала с детским выражением на лице.

— Я ее спрашивал, почему бы не заняться еще и автомобилями, но она уже ни над чем не смеялась. Однако, когда в ход пошли сигареты, я начал смекать, ежели она так печется о заработке, значит, чего-то ей не хватает в жизни. Я принялся думать, может, ей нужен не я, а кто-то другой. Порой на рынке я ей на кого-то указывал. Смотри, мол, какой симпатяга. Она ни на кого не обращала внимания, только на овощи. А я все глядел на них, думая, что вон тот или этот подойдут ей больше, чем я, и представлял ее улыбающейся в их объятиях.

— Ты, конечно, ее очень любил, — воскликнул Люди.

— Конечно, — сказала Сара.

Джина слушала очень внимательно, по-прежнему с выражением укоризны и подозрения на лице.

— Теперь даже не знаю. Я любил ее уже не ради себя, а ради нее, но хороша ли такая любовь? Я все думал: ты