Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная

— Скромнее надо быть, — возражала Ангелина. — Ну, болото, и что дальше? Санкт-Петербург действительно на болоте построен, а худо-бедно, культурная столица…

— Ладно, убедила. Я напишу об этом очередной научный труд, когда стану известным русскоязычным филологом во Франции, — хмыкнув, отвечала сестра.

Однако преуспеть в науке ей не удалось. Вместо Сорбонны Гликерия поступила в «кулёк», но, проучившись несколько месяцев, бросила учёбу и уехала, а точнее, убежала в Париж с каким-то Саидом.

Ангелина тяжело переживала разлуку с сестрой, нетерпеливо ждала её редких приездов. Мысленно вела с ней прежние споры. Сама Геля пыталась после школы поступить в медицинский, но провалилась на экзаменах и в итоге потеряла год. Подруги и не знают, что она старше их, что ей уже есть восемнадцать…

Ангелина вздыхает, убирает коробку с фотографиями в секретер. Поднимает с ковра выпавшую цветную карточку. На групповом снимке запечатлены хористы в мирской обстановке — на пикнике в зимнем лесу. Она, Геля, здесь самая яркая: румянец во всю щёку, искромётный смех, коса расплетена. Рядом — Николай, он придерживает её за локоток.

Восемнадцатилетняя зрелая девственница, несовременная, «убогая», как говорит сестра. Но что же ей остаётся — брать пример с Любаши? Ангелина хмурится: столько грешных мыслей за последние дни — и за год не отмолить.

Назавтра Николай пригласил её в кино. «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» Ангелина и сейчас чувствует слабость при мысли о завтрашнем дне. Что он должен думать о ней, раз она согласилась? А вдруг Николай снова возьмёт её за руку или обнимет за плечи, за талию, поцелует… О том, что положено делать в подобной ситуации, она не имеет ни малейшего понятия.

Ангелина ощущает страх, растущий пропорционально её влечению к парню. Ангелину, как говорила покойная бабушка, «волокёт», и это сильнее её, она не в силах с этим бороться. Что делать, Господи? Можно позвонить Любаше, пригласить её в гости и уже самой исповедоваться.

Ангелина решительно набирает телефонный номер:

— Алло, Любаша, привет. Надо поговорить. Ты ко мне приедешь?

На улице метель, это зима неистовствует, прощаясь с городом. Зиме осталось жить недолго. Впереди — март, колючий, недобрый, простудный. Почему поэты столько пишут о весне, сравнивают её с освобождением, с возрождением и ещё Бог знает с чем? Весна — страшное время, когда душа сходит с ума, когда лезут в голову «неправильные» мысли.

Ангелина ёжится, запахивает фланелевый халат, надетый поверх спортивного костюма, идёт на кухню ставить чайник. Там горят четыре газовые колонки, там тесно, тепло и уютно. И можно в одиночестве выпить три кружки чаю с овсяным печеньем в ожидании подруги и в тревожных мыслях о завтрашнем дне.

Софа и её тайна

— Мне тебя жаль, — говорит Софа своим глубоким, хоть и негромким голосом. Она произносит эту фразу обыденно, как нечто, само собой разумеющееся, и Люся понимает, что никакого сарказма или обидного подтекста тут нет. Действительно — только жалость, сострадание, искреннее, как и всё, что исходит от Софы.

— Мне жаль вас всех. Вы не любили…

Люся смотрит на Софу, и в глазах её — сострадание. Она всё понимает. Нет, это Софу надо пожалеть!

— Ты часто вспоминаешь… того мужчину? — спрашивает Люся.

Софа кивает:

— Вспоминаю… иногда.

Ей тогда исполнилось пятнадцать лет, но она уже вполне оформилась — красивая, сдобная девчушка, как ненадкусанная булочка. У Софы были глубокие семитские глаза — огромные, почти египетские, и длинные, волнистые чёрные волосы.

— Береги свою красоту, — наставляла бабушка, которая ещё бодро вела хозяйство и сновала по квартире, лёгкая на ногу, деловитая. — Ты не знаешь цену таким дарам, как юность, красота и девственность.

Софа и вправду не знала. Она перемещалась по поверхности бытия, как в полусне, скучала на уроках, а вечерами, запершись в своей комнате, читала книги. К пятнадцати годам Софа проглотила всю родительскую библиотеку мировой литературы. Герои Голсуорси, Фолкнера, Стейнбека жили в её голове, и их существование было столь же реальным, сколь её собственное — иллюзорным. Поэзия тоже волновала Софу, особенно Цветаева и Пастернак. Софа была пропитана строчками стихов и расплывчатыми образами, фантазиями о своей будущей необыкновенной жизни.

Конечно, за ней ухаживали мальчики, но они как-то проскальзывали мимо её полусонного взгляда.

Однажды родители взяли Софу с собой на банкет по случаю юбилея ректора одного из крупных ленинградских вузов. Софа запомнила огромную квартиру, где без труда разместилось человек тридцать. Там тоже были мальчики — старшеклассники и студенты. Некоторые из них учились за границей. Её окружили юноши, и она даже танцевала с кем-то, но потом, извинившись, забилась в угол с романом «Имя розы» Умберто Эко.

И тут Софа почувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову и увидела немолодого мужчину, с проседью и проницательными глазами. В его взгляде угадывалось знание чего-то важного, сокрытого от неё и совсем уж недоступного её ухажёрам в коротких штанишках.

— Что читаете? — спросил он. Софа, прикрыв книгу, показала ему обложку. — Понятно. Вы уже прочли «Маятник Фуко»?

— Ещё нет, — призналась Софа.

— Но, судя по всему, читаете вы много, — улыбнулся он.

Это моё основное занятие, — проговорила Софа почему-то извиняющимся тоном.

— Вы выглядите самодостаточной — редкое качество для такой юной девушки, — заметил мужчина.

— Вряд ли это так. Просто у меня нет друзей, — объяснила Софа.

— Я был бы рад стать вашим другом, но, боюсь, староват для этого, — рассмеялся мужчина. — Кстати, меня зовут Борис Васильевич. А вы, я знаю, Сонечка. — И он протянул ей руку.

Застолье продолжалось долго, сборище влиятельных и небедных людей отвлекло её родителей от присмотра за большой, разумной дочерью. Они были уверены, что Софа не скучает, — и не ошиблись. Молодёжь разбрелась по комнатам, кто-то вышел на необъятную лоджию с зимним садиком, а кто-то отправился на улицу порадоваться чистому снегу, который хорошо лепился и почти не таял. Борис Васильевич и Софа тоже вышли во двор.

— Вы просто светитесь сейчас, на снегу, — заметил он.

Литературный штамп, ничего более, но Софа не услышала фальши. Она повернулась к своему спутнику и внимательно посмотрела на него. Только сейчас, посреди ослепительного снежного пространства, усиленного фонарным свечением, она заметила, что глаза у него разные. Левый — карий, правый — зелёный. Софа вспомнила, как бабуля говорила: такое встречается, когда у человека есть генетический дефект. Впрочем, прибавляла бабуля, сатанинское влияние тоже исключать не стоит. Софа улыбнулась, и он спросил: что её рассмешило?

Борис Васильевич был не первой, даже не второй молодости. Сколько ему лет —